Тень горы читать онлайн

– Не объяснишь ли ты нам, учитель-джи, что такое неэволюционное знание? – попросил Скептик. – Мне этот термин незнаком.
– Это то, что мы знаем, но что не обязательно нужно знать для выживания, дополнительное знание.
– Мы знаем многое, – сказал Честолюбец. – Это не секрет. Мы можем управлять своим поведением. Но разве в этом движение к цели?
– Без знания и без управления поведением мы теряем свое назначение, свою судьбу. Но когда имеется и то и другое, тогда наше назначение становится несомненным.
– Почему, учитель-джи?
– Мы же не застряли на уровне обезьян. Мы можем изменить самих себя, и мы все время меняемся. Мы раскроем большинство законов мироздания и будем управлять своей эволюцией. Наша судьба управляет ДНК, а не ДНК управляет нашей судьбой, и так было всегда.
– Ты можешь сказать, что такое судьба? – спросил Честолюбец.
– Судьба – это сокровище, которое мы находим, когда осознаем свою смертность.
– Да, да! – воскликнула Карла. – Прошу прощения!
– Я думаю, пора сделать перерыв и подкрепиться перед продолжением диспута, – предложил Идрис.
Все поднялись. Мудрецы в сопровождении учеников направились в пещеру, озабоченно хмурясь.
Сильвано помог Идрису подняться. Идрис огляделся и, посмотрев Карле в глаза, улыбнулся нам.
– Рад видеть вас, Карла, – сказал он, уходя в свою пещеру вместе с Сильвано. – И очень приятно, что вы вдвоем.
– А знаете, – сказал Винсон, когда на площадке осталась только наша компания, – мне кажется, я начинаю осваиваться. Стоит подумать над твоим замечанием о версии для чайников, Карла. Рэнделл, ты ведь конспектируешь все это, да?
– Да, стараюсь все записывать, мистер Винсон.
– Я хотел бы посмотреть потом твои записи, если можно.
– И я, – сказала Карла.
– И я, – сказал я.
– Я рад, что вы договорились, – сказал Дидье. – Но не пора ли нам открыть бар? Для моей души все это, возможно, было полезно, но мой измученный разум требует снисхождения.
Глава 80
Когда состязание умов возобновилось, Скептик хотел задать вопрос, но Идрис поднял руку, призывая всех к молчанию. Он хотел сказать то, что ему представлялось главным. Продолжая держать руку поднятой, как трезубец бесконечного терпения, он произнес:
– Из всех существующих на Земле видов мы единственные способны стать больше того, что мы собой представляем, и даже, возможно, больше того, чем мы хотели бы стать; мы единственные обладаем потенциальной возможностью добраться туда, куда только пожелаем. – Он помолчал. – Почему же мы позволяем меньшинству проповедовать потребительское отношение к жизни, толкать большинство на соперничество и вражду? Когда, наконец, мы так же страстно потребуем мира, как мы требуем свободы?
Неожиданно из глаз его потекли слезы, падая ему на колени.
– Простите меня, – сказал Идрис, утирая слезы подушечками ладоней.




– О великий мудрец, – сказал Себе-на-уме, на глазах которого тоже выступили слезы сопереживания, – нас всех привела сюда сила любви. Давайте радоваться в своих духовных исканиях.
Идрис рассмеялся, и лунные камни его слез исчезли.
– Это семантическая ошибка, о великий мудрец, – ответил он, взяв себя в руки. – Любовь не обладает силой, потому что любить можно только без принуждения.
– Ну хорошо, – улыбнулся Себе-на-уме. – Тогда что такое сила?
– Сила влияет на людей и процессы и направляет их. Она выражает степень контроля за ними и потому всегда принадлежит власти. Сила – это страх, управляемый жадностью. В любви нет страха или жадности, она не претендует на влияние или руководство и не питает иллюзий относительно силы.
– А как же сила исцеления? – спросил Ворчун. – Ты отрицаешь ее?
– Есть только энергия исцеления, учитель-джи. Всякий целитель знает, что в исцелении нет силы, но сколько угодно энергии. Энергия – это процесс. Сила – попытка взять процесс под свой контроль, влиять на него и направлять.
– И даже в молитве нет силы? – спросил Честолюбец.
– В молитве, как и в любви, есть духовная энергия, – ответил Идрис, – и они обе исполнены благодати. Но силы в них нет. Энергия – процесс, а сила – попытка контролировать процесс.
Винсон заерзал, не в силах промолчать.
– Сила и власть – это плохо, энергия – хорошо, – прошептал он Карле. – Абсолютная власть развращает.
– Молодец, Стюарт, – прошептала очень довольная Карла в ответ.
– Может быть, перекурим еще раз? – предложил Идрис мудрецам.
– Молодец, Идрис, – прошептал очень довольный Дидье.
Пока мудрецы вместе с моим другом-французом удовлетворяли потребность в курении, все остальные расслабились.
– Я продолжу? – спросил Идрис, когда кайф мудрецов достиг уровня, достаточного для обсуждения метафизических вопросов.
– Разумеется, – ответили мудрецы.
– Тот факт, что мы есть то, что мы есть, – сказал Идрис, – что мы задаемся всеми этими вопросами, хотя могут потребоваться столетия, чтобы добраться до истины, – этот факт и есть судьба. Судьба, как и жизнь, это зарождающееся явление.
Винсон наклонился к Карле, чтобы задать вопрос, и она торопливо, чтобы не отвлекаться от дебатов, проговорила:
– Энергия плюс направление равняется судьбе.
– Но что такое судьба? – спросил Скептик, чья вспотевшая бритая голова блестела на солнце. – Не можешь ли ты объяснить это еще раз?
– Судьба человека – это факт, а не предположение, – сказал Идрис. – Это способность сконцентрировать духовную энергию в виде воли для изменения будущего течения нашей жизни. Мы все в той или иной степени делаем это как в личной жизни, так и в общей жизни нашего вида. Направление нашей жизни уже задано, и наша задача – реализоваться наиболее позитивным образом.
– Как именно мы можем реализоваться? – спросил Себе-на-уме.
– Постаравшись как можно лучше выразить все позитивные свойства. Это реализация человеческой души, проявляющаяся в доброте и храбрости.
– Но зачем? – спросил Честолюбец. – Зачем человеку стремиться к чему-то позитивному, творить добро? Почему не трудиться просто ради собственного благополучия? Ты же придаешь большое значение науке. Разве с научной точки зрения это не будет способствовать эволюции?
– Нет, не будет, – улыбнулся Идрис, которому уже сотни раз приходилось отвечать на этот вопрос. – Некоторые видят вокруг только жестокий мир, торжество безжалостной конкуренции. Но в мире происходит также чудесное сотрудничество – как в колониях муравьев или деревьев, так и между людьми. Приспособляемость – это доведенное до совершенства сотрудничество. Сотрудничество – это и есть эволюция.
– Но ведь выживают только наиболее приспособленные, – упорствовал Честолюбец. – И они же правят. Ты хочешь нарушить естественный порядок вещей?
– Естественный порядок вещей – это сотрудничество, – возразил Идрис. – Простые молекулы образуют более сложные органические, сотрудничая друг с другом, а не конкурируя. Мы, мудрецы, представляем собой благодаря Провидению очень большие скопления очень удачно сотрудничающих друг с другом органических молекул. Когда они перестают сотрудничать, это для нас беда.
– Поскольку ты все время сводишь разговор к основополагающим принципам, – заметил Себе-на-уме, – позволь спросить тебя, не предполагаешь ли ты существование морали, отличной от той, какую проповедуют священные тексты?
Это был коварный вопрос. Я знал, что Карла очень хотела бы ответить на него, так как мы с ней не раз обсуждали его.
– Священные тексты говорят нам о том, какими мы можем стать, – сказал Идрис. – И пока мы не достигли той ступени, на которой реализуются прекрасные откровения священных текстов, для нас, переживающих трагически затянувшуюся культурную эволюцию, наилучшей путеводной звездой, указывающей нам истину всех этих откровений, служит простая человечность.
– Значит, ты отвергаешь священные тексты? – спросил Себе-на-уме.
– Я такого не говорил. Я просто предлагаю относиться к священным текстам так же, как и к святым местам. Мы должны быть чисты, когда посещаем святое место, и точно так же мы должны быть чисты, когда беремся за священные тексты. И чтобы предстать перед Божественным с чистой душой, надо прежде всего быть чистым в своих отношениях с другими людьми и с миром, в котором ты существуешь.
Мудрецы опять стали совещаться, и Идрис, воспользовавшись паузой, заказал новый кальян и стал с удовлетворенным видом раскуривать его для мудрецов.
– Если доброе сердце, то и вера истинна? – предположил Винсон.
– Ты попал в точку, – ответила Карла.
Рэнделл продолжал конспектировать сказанное. Анкит время от времени помогал ему, подсказывая то, что запомнил.
– Как вам все это нравится, парни? – спросил я их.
– Словно прыгаешь с парашютом вверх, а не вниз, – ответил Рэнделл.
– Нам в партии этот ваш учитель пригодился бы, – сказал Анкит мечтательно.
– Составляется какая-то партия? По какому поводу? – оживился Дидье.
– Я имею в виду коммунистическую партию, – сухо прошептал Анкит в ответ. – Но вечером, мистер Дидье, мы организуем какую-нибудь партию у костра, если захотите.
– Отлично! – обрадовался Дидье. – О боже, святые люди опять взялись за свое.
– Должен признаться, о великий мудрец, – скромно произнес Себе-на-уме, – что я заблудился в чаще идей, порожденных твоим богатым воображением.
– Я тоже отстал по пути, учитель Идрис, – присоединился к нему Скептик, – потому что ты говоришь о духовном на языке, который отличается от обычного духовного языка.
– Все является духовным языком, достойный мыслитель, – ответил Идрис. – Просто связь между людьми может устанавливаться в разных диапазонах частот. Наш диспут происходит в одном из возможных диапазонов.
– Но разве могут существовать разные духовные языки?
– Если существует Бог и существует духовный язык для связи с Богом, то он, естественно, всегда один и тот же, только выражается по-разному.
– Даже негативно? – встрепенулся Ворчун.
– Может быть, лучше придерживаться более возвышенного духовного языка, как мы делали до сих пор, а не переходить на более низкий уровень? – вздохнул Идрис.
– Значит, ты не можешь привести примеров более низких духовных языков? – спросил Честолюбец.
– Многое в мире служит примером, – хмуро ответил Идрис.
– Тогда ты должен без труда назвать духовные языки, отличающиеся от нашего, – сказал Честолюбец.
Идрис вздохнул с терпеливым снисхождением к запальчивости более молодого коллеги.
– Ну хорошо, – согласился он. – Давайте обратимся ненадолго к низменным вещам.
Глотнув лаймового сока, он начал печальным тоном:
– Эксплуатация – язык погони за прибылью.
Ученики, для которых эта онтологическая поэзия с ритмичным перечислением была не внове, кивали в такт каждой фразе.
– Угнетение – язык тирании, – сказал Идрис.
Ученики начали бормотать фразы вслед за ним.
– Лицемерие – язык жадности, – продолжал Идрис. – Жестокость – язык силы, а фанатизм – язык страха.
Идрис остановился, чтобы перевести дыхание, и я спросил Рэнделла:
– Ты записываешь?
– Да-да.
– Насилие – язык ненависти, – произнес Идрис. – Заносчивость – язык тщеславия.
– Идрис! – воскликнули несколько учеников.
– Стойте! – отозвался Идрис, протянув руки, чтобы остановить их вмешательство. – Дорогие ученики и гости, я поощрял ваши свободные высказывания во время наших предыдущих дискуссий, но сегодня мы собрались, чтобы добиться понимания. Поэтому, пожалуйста, не выкрикивайте ничего в присутствии этих знаменитых мудрецов.
– Как скажете, учитель-джи! – неожиданно воскликнул Анкит решительным тоном и, поднявшись, приложил палец к губам, призывая всех к спокойствию.
Все успокоились.
– Вы не против, о мудрецы, если я перейду к более возвышенному духовному языку? – спросил Идрис.
– Нет, конечно, – отозвался Себе-на-уме.
– А какие будут примеры, учитель-джи? – спросил Скептик.
– Я предлагаю вам дать мне примеры, мудрецы, и я буду счастлив увидеть в полете прекрасных птиц, порожденных вашим разумом.
– Еще один трюк! – вмешался Честолюбец. – Ты ведь приготовил все ответы заранее, разве не так?
– Конечно, – довольно усмехнулся Идрис. – И вызубрил их. А вы разве нет?
– Я опять напоминаю тебе, учитель-джи, что сегодня мы задаем вопросы, а ты отвечаешь, – ушел от ответа Честолюбец.
– Ну ладно. – Идрис выпрямился. – Вы готовы выслушать мои ответы?
– Мы готовы, о мудрец, – ответил Себе-на-уме.
– Эмоция – язык музыки, а чувственность – язык танца.
Он помолчал, ожидая, не последует ли комментариев, затем продолжил:
– Птицы – язык неба, деревья – язык земли.
Он опять помолчал, словно прислушиваясь к чему-то.
– Мне кажется, что я умерла и попала в рай для умников, – прошептала Карла.
– Щедрость – язык любви, смирение – язык чести, преданность – язык веры.
Многие ученики Идриса видели его в трудном положении и раньше. Любя его, они невольно поддерживали его во всем, не столько желая, чтобы он победил, сколько того, чтобы он докопался до истины, а кто именно ее произнесет – не важно.
– Правда – язык доверия, – говорил Идрис, – ирония – язык совпадения.
Ученики, не смея вмешиваться, только раскачивались в такт фразам.
– Юмор – язык свободы, самопожертвование – язык покаяния.
Идрис мог бы так продолжать еще долго, но остановился, не желая тешить своего тщеславия. Чуть покраснев, он посмотрел на учеников, улыбнулся и вернулся к исходной точке:
– Все духовно, и все выражается на своем собственном духовном языке. Связь с Источником нельзя оборвать, хотя можно создать ей помехи.
Ученики закричали и стали аплодировать, затем утихомирились, гордые и одновременно смущенные своей несдержанностью.
– Мне кажется, неплохо было бы устроить еще один перерыв – может быть, на час, если нет возражений.
Ученики тут же встали, чтобы проводить мудрецов в пещеру.
– Не знаю, как тебе, – сказал я Карле, радуясь перерыву, – но мне просто необходимо совершить что-нибудь нечестивое.
– Ты угадываешь мои мысли, – ответила она. – Надо выпить и покурить. Рот – врата моей нервной системы.
– Тебе хотелось сидеть там с ними и участвовать в диспуте, правда?
– Да, было такое самоуверенное желание, – ответила она, мечтательно блеснув глазами.
Идрис был умен и обаятелен, но слишком много раз участвовал в подобных пресс-конференциях. Он знал, где твердая философская почва под ногами, а где зыбучий песок. У меня было собрано много вопросов, задававшихся учителям, и, изучая их, я убедился, что иногда хитроумие позволяло скрыть нелогичность, а под харизмой проглядывало тщеславие. Мне очень нравился Идрис, но в глазах его учеников он был святым, и это меня немного беспокоило, потому что пьедестал всегда выше человека, стоящего на нем.
Мудрецы вернулись и еще три часа допрашивали Идриса, пока у них не кончился запас вопросов. Тогда они стали на колени перед Идрисом и попросили его благословения в ответ на то, которое они дали ему в начале диспута.
– Я очень люблю эти наши игры, Идрис, – сказал Себе-на-уме, прощаясь последним. – Благодарю Бога за то, что Он позволяет нам так щедро и свободно обмениваться идеями, и надеюсь, что, с Его благословения, у нас появится много новых.
Мудрецы покинули лагерь, шагая по розовым лепесткам, и стали спускаться пологой тропой. Они были задумчивы и, может быть, настроены не так скептически, менее честолюбивы и ворчливы.
Идрис удалился к себе, чтобы вымыться и помолиться. Мы помогли разобрать импровизированную пагоду, собрать ковры и блюда.
Карла вызвалась помочь в качестве повара и приготовила вегетарианское пулао[112], цветную капусту и картофель в соусе из кокосовой мякоти, зеленый горох и фасоль в соусе из кориандра и шпината, поджаренные в фольге морковь и тыкву, а также рис басмати, спрыснутый миндальным молоком.
Я наблюдал за тем, как Карла орудует сковородками и кастрюлями с рисом и овощами на шести газовых горелках одновременно, демонстрируя свое искусство среди извержений шипящего пара. Эта картина гипнотизировала меня, и я не мог оторвать глаз от нее, пока Карла не погнала меня мыть посуду.
Мы трудились на кухне вместе с тремя молодыми женщинами, входившими в группу учеников. Они готовили пищу для двадцати восьми верующих и болтали с Карлой о музыке, кино и модах. Приготовление еды для Идриса и прочих они рассматривали как свой священный долг и вкладывали в это занятие всю свою любовь к учителю.
В свободное от молитв, учебы и кухонных обязанностей время все они любили поесть, и к концу ужина от блюд, приготовленных Карлой, не осталось ни крошки. Сама она ела мало, но пила вино, выслушивая комплименты, и в конце трапезы провозгласила тост.
– За то, чтобы раз в год готовить пищу! – сказала она.
– За то, чтобы раз в год готовить пищу! – закричали ученики, которые готовили ежедневно.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram