Тень горы читать онлайн

Он отступил на пару шагов и направился трусцой к своим друзьям.
– Если я могу поговорить с тобой только после того, как чуть не сгорел или меня отдубасят, может быть, нам надо проконсультироваться у психолога? – спросил я, когда мы остались одни.
– Говори за себя, – ответила она и отклонилась подальше. – Помощь психолога нужна только людям, слишком пресыщенным, чтобы говорить правду.
– Странно слышать это от женщины, которая как раз и не хочет сказать мне правду.
– Я не могу сказать тебе всего. Думала, ты понимаешь это.
– Я уже ничего не понимаю. Ты все-таки отправишься туда с этой компанией?
Она оглянулась через плечо и опять повернулась ко мне лицом:
– Это особая вечеринка. Поверь мне, я вычеркнула тебя из списка, хотя сама иду туда, потому что люблю тебя.
– Да не важно, особая или не особая. Как можно идти на какую-то вечеринку после того, что случилось сегодня?
Она на секунду раздвинула губы, обнажив плотно сжатые зубы и широко раскрыв глаза. Знакомая гримаса. Это не было угрозой, так она сдерживала себя, чтобы не сказать мне нечто неприятное. Но мне было наплевать.
– Они же не чужие для нас люди, Карла. Это же Назир. Не знаю, как тебе, а мне сейчас нужно только одно – быть рядом с тобой.
– Да, то, что случилось с мальчиком, тяжело пережить…
– И с Назиром.
– И с Назиром, дорогим Назиром.
Она помолчала. Напоминание о нашем афганском медведе едва не поколебало ее решимость. Изборожденное морщинами лицо Назира и жесткая хмурая улыбка, какой он встречал приходящих в дом Кадербхая, всегда придавали нам обоим уверенности.
Карла глубоко вздохнула, улыбнулась мне и взяла меня за руку:
– Эта вечеринка очень важна, Лин. Она должна открыть несколько потайных дверей и дать мне возможность закрыть одну, которую мне, вероятно, вообще не стоило открывать.
– Какую это?
– Я пока не могу сказать. Пожалуйста, поверь мне. Ну пожалуйста. Просто поверь, что эта вечеринка, возможно, позволит мне освободиться от всего этого и жить долго-долго, не оглядываясь на прошлое.
– Я не понимаю, как она может это сделать.
– Да господи, Лин! Ты просто не хочешь поверить мне.
– Но ты же ничего не объясняешь, Карла. Прости, конечно, но сегодня мне трудно слепо верить всему, что мне говорят.
Она посмотрела на меня с разочарованием – а может быть, увидела разочарование на моем лице.
– О’кей, – сказала она. – Это фетишистская вечеринка.
– И… что?
– В Бомбее ничего подобного еще не было. С многих будут сорваны маски.
– Какие еще маски?
– Все, какие только есть, – ответила она мягко, погладив меня по щеке. – Поэтому я и отменила твое приглашение.
– Что-что?
– Я люблю тебя таким, какой ты есть, вот и все. И я не хочу испортить это, позволив тебе пуститься во все тяжкие в этом Вавилоне.
– А сама идешь туда.
– Я – это не ты, малыш, – сказала она. – А ты – это не я.




– Поехали со мной, Карла.
– Я должна пойти туда, Лин. Мне надо покончить кое с чем. Верь мне.
– Со всем и так покончено. Поехали со мной.
– Я должна, – повторила она и встала, чтобы уйти, но я схватил ее за руку, где мог бы быть браслет.
– Ты разве не слышала? Труба прозвучала. Стены рухнули[91].
– Библейские аллюзии, – усмехнулась она. – Они, конечно, убедительны, куда убедительнее чертовой вечеринки, но мне надо идти.
– Я говорю совершенно серьезно. Сейчас не время устраивать вечеринки. Время собирать силы и строить оборону. Скоро все полетит ко всем чертям. Дома будут гореть. Улицы будут гореть. Надо запастись всем необходимым, переждать бурю и искать другой город.
Она посмотрела на меня с такой любовью, что я почувствовал, как меня захватывает поток взаимного чувства, и не заметил, как он унес меня в открытое море.
– Нужно думать только о том, что нас объединяет, – сказала она, – только о том, что нас объединяет.
Я плыл без руля и без ветрил. Она была слишком близко. Огни возбуждающего мотоциклетного сокового бара зажгли неоновое пламя в ее глазах, сжигавшее меня.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Не бросай меня, – прошептала Карла.
– Да я…
– Не смей бросать меня.
И она меня поцеловала. Поцеловала так, что, открыв глаза, я увидел: ее уже нет.
Она убежала к байкерам. Взревели моторы. Карла уселась позади Бенисии.
Испанская гонщица надела шлем, полностью закрывавший голову, и опустила забрало, так что вместо глаз виднелась лишь черная пунктирная кривая. Трудно было что-либо возразить против ее желания спрятаться, но мне не нравилось, что Карла сидит за ее спиной. Бенисия склонилась к низкому рулю, Карла прижалась к ней.
Затем она выпрямилась и оглянулась, сразу поймав мой взгляд. Она улыбнулась мне.
«Не бросай меня».
И опять скрылась за спиной Бенисии.
Кавита села позади Навина. Он лихо развернулся перед баром и строем ревущих байков и проехал мимо меня.
– А ты почему не едешь, Лин? – спросил он.
«После пожара? – подумал я. – Погибли люди. Погиб Назир». Но для Навина это был счастливый день. Он был победителем. Нельзя было осуждать его за это.
– Желаю хорошо провести время, Навин. На днях увидимся.
– Непременно.
Он включил двигатель.
– Пока, Неприглашенный! – сказала Кавита. – Интересно, что в тебе есть настолько страшное, что ты не можешь принять участие в вечеринке?
Навин ударил по газам и унесся прочь, остальные последовали за ним.
Когда тронулась с места Бенисия, Карла широко раскинула руки в стороны.
«Не бросай меня».
Обожженный, исцарапанный, избитый и посыпанный пеплом, я остался наедине с погибшими в городе, который собирались закрыть.
«Не смей бросать меня».
Глава 67
Я вернулся в «Амритсар» и поднялся на свой этаж, волоча ноги.
– Ты был прав, Джасвант, – сказал я, проходя мимо его стола, – мне надо принять душ.
– Я же тебе говорил! А теперь у нас нет горячей воды и весь город взбесился, так что сам виноват, баба, доброй ночи, приятных снов.
Я сел за стол, открыл свою тетрадь и записал то, что я видел в этот вечер и что я чувствовал. Мои руки были в саже, и на бумаге остались пятна. Пока правая рука описывала место преступления, левая, которой я придерживал тетрадь, оставила четкий, легко идентифицируемый отпечаток.
Страницы были испещрены черными чернильными языками пламени. Это было пламя, отраженное в глазах полисмена, желто-голубое пламя, отражавшее гору велосипедов, неоновое пламя мотоциклетных выхлопов и стальных багажников, это были царапающие мятежные искры, рассыпаемые каруселью праведной мести.
Когда уже не мог больше писать, я взял бутылку и устроил душ в тюремном стиле, не снимая одежды.
Я выпил немного, постирал грязную одежду, снимая один предмет за другим, как кожуру с фрукта, выпил еще и вымылся сам. Кожа пропахла кислятиной страха и его разнояйцевого близнеца, насилия из страха.
Их застрелили. Убили. Сожгли. Они мертвы.
Чистый, высохший и обнаженный, я задернул шторы, перекрывая дорогу наступающему дню, заперся на все имеющиеся замки, разложил оружие в тех местах, где оно могло мне понадобиться, включил свою низкокачественную стереосистему, поблагодарил Господа за низкокачественную стереосистему и принялся бродить из угла в угол.
В тюрьме со временем научаешься так бродить. Это заглушает звучащий внутри тебя голос, призывающий тебя бежать.
«Не смей бросать меня».
Я шагал. Выпил еще немного. Музыка стала звучать громче – а может быть, это мне только казалось. Я запустил Боба Марли, надеясь, что волна этой музыки доставит меня к более радужному берегу. Мне хотелось увидеть улыбку Карлы, и тут до меня дошло, что у меня нет ни одной ее фотографии.
Я обыскал весь номер, но безуспешно и решил, что, может быть, поможет косяк. Он помог, я нашел у себя много интересных вещей, о существовании которых не подозревал, включая дружелюбного сверчка, который почему-то не пел и был переселен на балкон. Но фотографии Карлы не было.
Первое, что я под легким кайфом написал в тетради после безуспешных поисков, был вопрос:
«Реальна ли Карла?»
Затем я написал много чего еще. Я читал вслух стихи. «Когда, в раздоре с миром и судьбой…» – декламировал я. Я произнес, что хотел бы быть «богат надеждой и людьми любим»[92], и тут кто-то стал барабанить в дверь.
Я исполнил танец войны в честь погибших, барабанить перестали. Я еще немного подергался под барабанную дробь из стереосистемы, после чего снова пришел в рабочее состояние.
Я заполнил несколько страниц заметками о Назире. Люди, которых мы любим, навсегда остаются в сердце, уходя от нас, но их живой образ блекнет в потоке памяти. Я хотел написать Назира живым, пока еще мог это сделать. Я хотел написать его глаза, часто напоминавшие глаза животного-охотника, непостижимого и способного на все, глаза, видевшие при рождении горные пики и очень редко освещавшие пещеру нежностью.
Я написал о его юморе, прятавшемся в ущелье и выглядывавшем оттуда из-за гримас, написал о тени, лежавшей на его лице при любом освещении, словно пепел кончины был запечатлен на нем с рождения.
Я написал его руки, когтистые лапы комодского дракона, на которых ранний труд на земле оставил печать на всю жизнь – марсианские каналы борозд и морщин на пальцах с крупными костяшками, некоторые из них глубокие, как ножевые раны.
Я написал Тарика. Написал о том, как маленькие капли пота выступали на его губе, когда он пытался притвориться кем-то другим. И о том, какими точными были все его движения, словно его жизнь была нескончаемой чайной церемонией.
Я написал, как он был красив. В нескладном мальчике расцветал красавец; по его лицу было видно, что оно заставит девушек задуматься, и не раз, а глаза будут смело бросать вызов любому мужчине.
Я стремился сохранить его, спасти его и Назира, описать их словами, которые остались бы жить.
Я писал, пока этот поток не иссяк и пока я не достиг состояния, при котором уже нет больше ни слов, ни мыслей, а остаются только чувства, эмоции, одинокое биение сердца, звучащее где-то в глубине холодного океана. И тогда я уснул, и мне приснилась Карла, которая тащила меня из горящего дома, а ее поцелуи выжигали клеймо любви у меня на коже.
Часть 12
Глава 68
Проснувшись, я обнаружил, что клеймо на моей коже выжигали не поцелуи Карлы. Я уснул, уронив голову на статуэтку Шивы, и это его трезубец оставил отпечаток на моей щеке. Я снова залез под душ. Я решил не отпирать дверь еще дня два и продолжать поминки по погибшим. Но когда я высох и посмотрел в зеркало, я увидел на щеке отпечаток трезубца. Было похоже, что он там пробудет еще несколько дней. А если я так легко одурел, что стал уродовать собственное лицо, которое охотно изуродовали бы мои враги, значит пора было завязывать с дурью.
Вместе с этой отрезвляющей мыслью мне пришло в голову, что Карла, возможно, рано покинула фетишистское сборище и теперь застряла где-то в городе из-за беспорядков. Я облачился в боевую форму одежды, проверил карманы и вышел в холл. Дверь из холла на лестницу была забаррикадирована мебелью. Когда полиция объявляла локдаун в те годы, в гостиницах всегда так делали, чтобы баррикада защищала постояльцев от мародеров и нарушителей порядка.
– Движение по южному Бомбею перекрыто. Локдаун, – объявил Джасвант, читавший газету. – Мне повезло, что удалось достать этот номер. Но я могу дать его тебе только после того, как прочитаю.
– А где именно?
– Да нигде не могу, баба. Перед тобой еще длинная очередь желающих.
– Я имею в виду, где перекрыли?
– Везде.
Локдаун означал, что при свете дня передвигаться по городу невозможно.
– И надолго?
– А тебе не один хрен?
– Нет. Что тебе подсказывает интуиция, Джасвант? На один день или на четыре?
– С учетом всех вчерашних бунтов и поджогов я бы поставил на три, – ответил он. – Но я повторяю вопрос: тебе-то не один хрен?
– У меня иссякли стимулы к творчеству. Что я буду делать три дня?
– Стимулы? – отозвался Джасвант, отложил газету и, крутанувшись вместе со своим новым шикарным офисным креслом, оказался лицом ко мне.
Он щелкнул одним из переключателей на столе, и стеновая панель рядом со мной отъехала в сторону, явив потайной шкаф. Наполненный бутылками спиртного, пачками сигарет, упаковками с закусками, крупой, молоком, сахаром, банками с медом, консервированным тунцом и фасолью, спичками, свечками, пакетами первой помощи и стеклянными банками, в которых было что-то засолено и замариновано.
Джасвант щелкнул другим выключателем, и в шкафу замигала гирлянда разноцветных лампочек.
– Слушай, – сказал он, разглядев при свете своей иллюминации след от трезубца у меня на щеке, – а ты в курсе, что у тебя на лице знак тришулы?[93]
– Давай не переходить на личности, Джасвант.
– Я всегда за деловой подход, баба, – заявил он, указав рукой на свою пещеру с сокровищами и приподнимая брови одну за другой. – У меня есть и музыка.
Он щелкнул еще одним выключателем, и динамики на его столе грянули танцевальную музыку бхангра. Пресс-папье и бумагосшиватель пустились в пляс, прыгая туда и сюда вокруг улыбки Джасванта, отраженной в стеклянной крышке стола.
– Мы, сикхи, научились адаптироваться к обстоятельствам! – заорал Джасвант, стараясь перекричать музыку. – Если ты хочешь пережить Третью мировую войну, держись поближе к сикхам.
Он не выключал динамики, пока мелодия не кончилась. Она была совсем не коротенькая.
– Я могу без конца слушать это, – вздохнул он. – Включить еще раз?
– Нет, спасибо. Я хочу купить у тебя кое-что из спиртного, пока Дидье не перехватил его.
– Дидье тут нет.
– Не хочу рисковать.
– Это… одна из самых приятных вещей, какие ты когда-либо говорил мне.
– Люди не говорят тебе приятных вещей, Джасвант, потому что твоя манера поведения с ними неправильная.
– В гробу я видал манеры, – бросил он.
– Обвинение высказало свою точку зрения.
– За манеры мне не платят.
– Упакуй мне то, за что тебе платят, Джасвант.
– Олрайт, олрайт, баба, не горячись, – произнес он, укладывая в мешок мои покупки.
– У тебя есть готовые косяки?
– Естественно. У меня есть по пять грамм, по десять, пятнадцать…
– Я возьму их.
– Каких «их»?
– Все.
– Ха-ха! Старик, тебя что, не учили, как надо вести дела?
– Дай мне их, Джасвант.
– Ты даже не спросил, сколько они стоят.
– Сколько они стоят, Джасвант?
– Охрененную кучу денег, старик.
– Договорились. Заверни их.
– Нет, так не пойдет. Ты должен торговаться, иначе не будет справедливой цены. Если ты не торгуешься, то обманываешь меня, пусть даже я завышаю цену. Вот как это делается.
– Просто скажи мне справедливую цену, Джасвант, и я заплачу ее.
– Ты не понимаешь. – Джасвант был терпелив, словно обучал счету обезьяну. – Мы должны вдвоем установить справедливую цену. Только так можно узнать, сколько стоит товар. Если мы все не будем делать это, наступит полный абзац. А вредители вроде тебя, готовые платить сколько угодно за что угодно, все запутывают.
– Джасвант, я хочу заплатить столько, сколько это стоит.
– Послушай, ты не можешь выйти из этой системы, старик, как бы ни старался. Торговля по поводу цены – основа всякого бизнеса. Неужели никто не учил тебя этому?
– Цена меня не интересует.
– Цена всех интересует.
– Меня – нет. Если я не могу заплатить за какую-то вещь, мне она не нужна. Если мне что-то нужно и я могу заплатить за это, мне не важно, сколько денег я должен заплатить. Это ведь и значит быть при деньгах, не так ли?


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram