Тень горы читать онлайн

– Нет, я серьезно. Бывают же дни, когда просто хочешь, чтобы все это кончилось – раз и навсегда.
– Разумеется, мысли о самоубийстве мне знакомы. Но я привык бороться до последнего.
– Даже когда так плохо, что жить не хочется? – спросила она, глядя на меня.
– В плохом тоже есть хорошее. Чудеса вершатся в те мгновения, когда кровь бурлит в жилах. Я писатель, я верю в силу любви. Самоубийство – не выход.
– Для тебя?
– И для тебя тоже. Ты никогда не задумывалась о том, что не имеешь права лишить себя жизни? Такого права нет ни у кого.
– Это почему? – Ранвей смотрела на меня широко распахнутыми глазами, не догадываясь, какая жестокость скрыта в наивном вопросе.
– Скажи, у безумца есть право убить постороннего?
– Нет.
– Вот видишь. Когда задумываешься о самоубийстве, то превращаешься в безумца. Но в то же время ты сам – посторонний, и тебе грозит опасность от самого себя. Даже если дела плохи, ты не вправе убить того, кем станешь впоследствии. Сама жизнь предупреждает, что это не выход.
– А как же перебороть тоску? – серьезно спросила Ранвей.
Мне захотелось обнять ее и притянуть к себе.
– Всем бывает тоскливо. Ты молода, а жизнь богата и полна невероятных чудес. Мы не имеем права транжирить отведенные нам часы и минуты, а тем более – отказываться от них. Мы вправе лишь прожить свою жизнь. Так что выбрось всю эту муть из головы. И не вини себя. Все устроится. Винсон – отличный парень. Он умеет ждать. А ты хорошенько все обдумай, разберись в своих чувствах и прими решение. А все остальное – чепуха. Не опускай руки, борись за свое.
– Ты прав, конечно, но иногда на душе так пасмурно…
– Ранвей, ты хорошая, умная девушка. Тебе, как и мне, выпала тяжелая доля. Жизнь нас обоих потрепала, но ты справишься. Вот, к примеру, меня совсем недавно полиция искала… Ты пошла на поправку, прекрасно выглядишь. Обязательно поговори с Идрисом, он плохого не посоветует.
– А ты – преступник, – неожиданно заявила она.
– Ну да.
– А может хорошая женщина полюбить преступника? Скажи, может?
На моей памяти такое случалось, но редко.
– Да, конечно, – ответил я.
Она недоверчиво поглядела на меня.
– Знаешь, поговори с Винсоном о преступлении и наказании, – сказал я, не желая ее переубеждать. – Не мое дело, как люди на жизнь зарабатывают.
– А Стюарт человека убил…
– Послушай, если хочешь поговорить о Винсоне, лучше его сюда пригласить, – ответил я, глядя на людей, собравшихся небольшими группками на белом плато.
– Нет, рано еще, – прошептала она.
Я встал. Ранвей тоже поднялась и нерешительно произнесла:
– А тебе никогда не хочется, чтобы все в жизни было иначе?
– В тебе говорит сожаление.
– Сожаление? – недоуменно переспросила она.
– Ну, знаешь, это как при киднеппинге, когда требуется доказательство жизни…
– Как это?
– Когда ведут переговоры о выкупе, от похитителей обычно требуют доказательство жизни, хотят удостовериться, что похищенного человека не убили. Просят видеозапись или телефонный разговор. Доказательство жизни.




– Ну и что?
– Так вот, сожаление – это доказательство души, Ранвей. Если бы ты ни о чем не сожалела, то была бы не хорошим, а дурным человеком. И Винсон бы не сходил по тебе с ума. Сожаление – хорошее чувство. А когда оно утихает, то становится еще лучше. Оно обязательно утихнет.
Мы вернулись в центр плато, где к нам присоединился Винсон. Его улыбка напоминала пустынный пляж.
– Стюарт, мне надо поговорить с Идрисом, – сказала Ранвей. – Освобожусь через двадцать минут.
– Ладно, – с улыбкой кивнул он, провожая девушку влюбленным, щенячьим взглядом.
– Винсон, зачем ты сюда приехал? – спросил я.
– Меня Ранвей типа убедила. Они с Карлой долго разговаривали… Ох, а Карла – такой человек… Только я мало что понял из того, о чем она говорила.
– Мало – это уже много. Она очень умная.
– А как ты с ней познакомился?
– Она мне жизнь спасла, – ответил я. – Гляди-ка, уже костер разожгли. Давай там подождем.
– Хорошо, – согласился он.
Ученики готовили ужин, украшали алтарь перед вечерней молитвой. Я попросил их собрать тарелку сластей для настырного призрака и отнести ее Сильвано.
У костра пока не сидел никто. Мы с Винсоном устроились на ящиках, глядя сквозь языки пламени на Ранвей, которая беседовала с Идрисом в пятидесяти метрах от нас.
– Знаешь, я и сам хотел сюда приехать, – сказал Винсон. – Да, прими мои соболезнования. Лиза была замечательным человеком.
– Спасибо, – ответил я. – Спасибо и за то, что на поминки пришел.
– Не стоит благодарности. Мы польщены, что нас пригласили.
– Как Ранвей?
– Ну, не знаю… – Он задумчиво почесал щетину на подбородке, нерешительно подбирая слова, потом вздохнул и опустил руку. – Она горюет. Иногда мне кажется, ей нужен психотерапевт, чтобы она разобралась в своих чувствах, справилась с утратой… Хотя, по-моему, я ее лучше поддержу.
– Нет, она сама должна с этим справиться.
– Да, конечно, но попозже, когда она чуть-чуть придет в себя…
– Нет, именно сейчас.
– Но она еще не…
– Она должна уметь о себе заботиться, Винсон, так же как и ты должен в первую очередь заботиться о себе. Дай ей самой во всем разобраться, все перепробовать.
– Как это?
– Поддерживай ее во всех начинаниях, не оставляй, но дай ей время. Она сама должна осознать, созданы вы друг для друга или нет, – сказал я – человек, который сам не мог остаться с любимой женщиной, потому что на нем лежала тень утраты.
Да кто я такой, чтобы советы давать?!
– Не мне тебе советы давать, – вздохнул я. – Все мы делаем ошибки, Винсон, такова человеческая натура. Просто надо поступать по совести, стараться изо всех сил. Рано или поздно найдется тот, кто это оценит, верно?
– Верно, брат! – воскликнул он, хлопнув меня по плечу. – Знаешь, я однажды к дилеру своему ходил, на Нул-базар, и с Конкэнноном случайно столкнулся. Он все на трость опирался, черную такую, вместо набалдашника – серебряный череп. Внушительно типа выглядит. Наверняка в трости клинок спрятан.
– Ага. А он не говорил, где теперь живет?
– Не-а. Ходят слухи, что обосновался на окраине, в Каре. Но про него всегда слухи ходят. Кстати, он тобой интересовался.
– И что сказал?
– Спросил, где австралийский арестант.
– А ты ему что ответил?
– Ну, что, мол, не знаю, как на хитрые вопросы отвечать. Повезло еще, что он был в хорошем настроении. В общем, я оттуда смылся побыстрее. Когда мы с ним только познакомились, он был нормальным человеком, но теперь… Нет, от него лучше держаться подальше.
– Да, на него сейчас многие в обиде.
Идрис и Ранвей встали, и мы направились к ним. Сильвано, взвалив ружье на плечо, шел следом.
– Так ты не останешься ночевать? – спросил Идрис, взяв Ранвей за руку.
– Нет, спасибо, учитель. У Стюарта помощница по хозяйству приболела, не хочется ее одну оставлять.
– Что ж, передай ей мое благословение. И приезжайте ко мне почаще.
Ранвей преклонила колени, коснулась земли у ног учителя. Винсон дружелюбно пожал ему руку.
– Спасибо вам за гостеприимство, – сказал он.
– Всегда пожалуйста, – ответил Идрис.
Сильвано подозвал двух парней и объяснил Винсону:
– Вас проведут ученики, вступившие на путь добродетели. Один будет освещать факелом дорогу впереди, другой – сзади.
– Еда для духа-сладкоежки завернута в красную ткань, – сказал я Ранвей. – У подножья ваши проводники покажут водителю, где остановиться, и посветят тебе на тропинке к реке.
– Спасибо, – задумчиво сказала она. – Спасибо вам за все.
Они попрощались и исчезли в темноте.
Потом мне часто снились Винсон и Ранвей. Мои сны в горном приюте навещал и Дидье, напоминал о важных делах. В сновидениях, скользящих по крышам, темной тенью проносился Абдулла, а Лиза все звала меня, и ее голос эхом отдавался в нашей безмерной печали.
Мир под горой менялся, как обычно, как меняется все и всегда, но воссоединиться с ним мне удавалось лишь во сне. Я не только физически отдалился от созданной мной жизни и от людей, ставших моими друзьями, – нет, на горе и душа моя уединилась, отдалилась от привычного мира, который выцвел и поблек в чистом горном воздухе, возвращаясь только в сновидениях.
Тяжелые, мрачные сны тревожили меня еженощно, до тех пор, пока их не разгоняли солнце и певчие птицы. В ту ночь сон мучил меня вопросом о сожалении.
Я проснулся и сел, прислушиваясь к ночным шорохам в лесу. По двору, опираясь на длинный посох, медленно шел человек в белом одеянии – Идрис. На опушке он остановился, глядя сквозь просвет меж деревьев на далекие огни города. Может быть, Идрис пытался умиротворить своих неупокоенных духов, а может быть, балансировал на тонкой грани между очищением и раскаянием. Чуть погодя он неспешно вернулся к себе в пещеру, и звук его шагов замер на белых камнях плато.
Сожаление – призрак любви. Сожаление – лучшая версия своего «я», которое иногда возвращаешь в прошлое, хотя и сознаешь, что невозможно изменить ни сказанные слова, ни совершенные поступки. Это очень по-человечески. Это свойственно всему людскому роду, потому что нас связывают с прошлым крепкие узы стыда, растворить которые под силу только океану сожаления.
Не столько любовь, сколько именно сожаление убедительно доказывает, что зло порождает зло, а сочувствие порождает сочувствие. И только выполнив свою задачу, сожаление постепенно возвращается в ничто, туда, куда уходит все остальное.
Я улегся в постель, надеясь, что Ранвей оставила на берегу подношение, дабы умиротворить неуемный дух, возрожденный ее сожалением.
Глава 44
В приют на горе приходят, обливаясь пóтом, а покидают его, сияя, как галька в прозрачной воде. Учитель неизменно ласков и спокоен, с его лица не сходит умиротворенная улыбка, и ничто не нарушает его благостного сочувствия – до тех пор, пока он не скрывается за ширмой умывальника, где садится играть в карты со мной и Сильвано. Там он отводит душу, на все лады честит людскую глупость и проклинает злонамеренных невежд.
Ученики во дворе прекрасно слышат брань, но тоненькая ширма лучше любого щита оберегает священный ореол, окружающий Идриса на людях.
Горный приют – неплохое местечко, нечто вроде вольного поселения. Здесь нет ни охранников, ни надзирателей, ни стен – только те, что существуют у тебя внутри. И все же ученики прикованы к Идрису надежнее, чем кандалами. Они его обожают и покидают приют в слезах. Впрочем, Идриса невозможно не любить.
– Итак, вкратце объясни, что такое неэволюционное знание, – велел он через две недели после моего приезда.
– Так ведь я уже…
– Повтори еще раз, дерзкий умник. – Идрис склонился ко мне, и я поднес зажигалку к его косяку. – Знание становится знанием только тогда, когда его истинность очевидна собеседнику. Повтори.
– Ну, если вкратце, то в мире, где яблоки падают с деревьев, эволюционного знания достаточно, чтобы увернуться от падающего плода, или поймать его, или поднять падалицу с земли и съесть. Все остальное – как вычислить скорость падения или как запустить космический корабль на Марс – это неэволюционное знание, то есть то, которое не принимает участия в процессе эволюции. Зачем оно нам? И для чего? Я правильно излагаю?
– На троечку. Ты забыл упомянуть, что, экстраполируя до закономерной крайности все дисциплины неэволюционного знания, включая науку, искусство и философию, можно получить знания обо всем на свете.
– И что?
– Само по себе это ничего не значит. К примеру, сейчас на Земле наша наука и философия предоставляют нам возможность полного уничтожения – как самих себя, так и всей остальной жизни на планете. Так что само по себе наше знание ничего не значит. Однако в совокупности с нашей способностью подавить в себе животную природу и проявить свою уникальную человеческую сущность – весьма приятную сущность, следует заметить, – это означает все.
– Не понимаю…
– Все очень просто. Звери обладают животной природой. Наша животная природа сходна с природой шимпанзе, и в стрессовых ситуациях мы ведем себя как шимпанзе.
– Ну и что?
– Дело в том, что в отличие от шимпанзе для нас такое поведение не обязательно. Мы способны управлять своим поведением. Шимпанзе навсегда останется шимпанзе и будет вести себя соответственно, а человек может стать тем, кем ему захочется.
– Как?
– Наша истинная, человеческая сущность проявляется в создании таких вещей и концепций, которых не существует в животном мире. К примеру, демократия. Или законность. Демократический фронт шимпанзе невозможен, точно так же как невозможно судопроизводство среди львов или зебр.
– Да, но…
– Мы, люди, отличаемся тем, что единственные способны управлять своим поведением с помощью мыслей, чувств, верований и искусства. Все это – порождения человека. Понимаешь, мы создаем себя сами.
– Тем не менее люди часто проявляют свою животную природу, – заметил я. – Я и сам частенько ее проявлял.
– Разумеется, наша животная природа нередко и неприглядно дает о себе знать. Как правило, все дурное в человеческом обществе – результат безудержного проявления нашей животной природы. А вот наука и искусство созданы человеческой сущностью.
– В том, чем мне приходится заниматься, хорошего мало.
– Мы способны стать кем угодно, даже ангелами. Если мы хотим угодить друг другу, то способны на поступки, немыслимые в животном мире. Когда наша человеческая сущность освобождается от тщеславия и алчности, то мы не только творим чудеса, мы превращаемся в чудесные создания, как нам и суждено, – сказал Идрис и, как обычно, завершил свои слова вопросом: – Как ты понимаешь разницу между Судьбой и Роком?
«Судьба и Рок – неразлучные близнецы», – изрекла однажды Карла.
– Я не разделяю убеждения, что мы не властны над своей судьбой, что рок играет нами, будто оловянными солдатиками.
– Рок нами не играет, – заявил Идрис, затягиваясь косяком. – Рок реагирует на наши поступки.
– Как?
Идрис рассмеялся.
День выдался таким ясным, а небо отливало такой пронзительной синевой, что нам с Идрисом пришлось надеть солнцезащитные очки, и мы не видели глаз друг друга. Впрочем, мне это даже помогало, потому что иногда, глядя в светло-карие глаза учителя, я тонул в них, как малыш в ручье; приходилось отчаянно барахтаться в поисках спасительного ответа на заданный вопрос.
Ученики, завершив дневные труды, отдыхали в тени под навесом, негромко смеялись и переговаривались. Над плато ширился распираемый светом купол небес.
– Тебе интересно, как действует Рок, потому что ты с ним борешься? – спросил Идрис. – При малейшем намеке на угрозу считаешь, что Рок настроен против тебя, и инстинктивно идешь на конфронтацию, потому что пытаешься получить хоть какое-то преимущество в схватке, верно?
– Да, но мне хочется победить в честном бою, а Рок жульничает.
– Каким образом?
– По-моему, у Рока есть тайный подельник – Время.
– Совершенно верно, – рассмеялся Идрис. – Дело в том, что у Рока много имен: Карма, Время, Любовь… Все это – названия поля тенденций, которое пронизывает всю Вселенную. Точнее, поле тенденций – это и есть Вселенная.
– Поле тенденций?
– Поле тенденций.
– А из чего оно состоит?
– Может быть, из темной энергии… Важно не то, из чего оно состоит, а то, что это поле собой представляет, понимаешь? Точно так же, как ты – не просто сумма атомов, составляющих твое физическое тело.
– Ну, допустим, темноэнергетическое поле тенденций, – вздохнул я. – А что оно делает?
– С самого начала, с так называемой сингулярности, поле тенденций служит двигателем стремления к усложнению. В этом смысле поле тенденций и есть Вселенная. Когда усложнение достигает уровня, на котором становится возможным осознанное пробуждение самосознания, то между полем тенденций и каждым отдельным сознанием устанавливается взаимосвязь.
– Какая взаимосвязь?
– Поле тенденций реагирует на наше инстинктивное стремление к божественному. Невозможно постичь божественное напрямую, точно так же как невозможно напрямую постичь источник существующей Вселенной, поля тенденций и всех остальных неисчислимых вселенных, бесконечно раскрывающихся, как бутон, и увядающих и снова расцветающих в садах вечного творения, порожденных глубинами божественного разума. Все это для нас непостижимо, точно так же как непостижимы для нас все тайны нашей Вселенной, не говоря уже о тайнах бесчисленного множества вселенных или их божественного создателя. Однако же мы способны в любой момент осознать поле тенденций.
– Как?
– Вообще-то, теперь твоя очередь говорить, – улыбнулся Идрис, закуривая новый косяк.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram