Тень горы читать онлайн

леопарда, выслеживающего добычу. Мне это очень нравилось, как нравилась и Дива в целом, но сейчас я хотел лишь одного – вернуться домой.
Дверь открылась на первом этаже, я шагнул в холл и обернулся к остальным.
– Есть шанс, что мы тебя все же уговорим? – спросил Навин.
– Только не сегодня.
Я притянул его поближе и перешел на шепот:
– Насчет той стычки в «Леопольде»: я благодарен тебе за поддержку, Навин.
– Как соберешься отдавать должок, рассчитывай на меня, – ответил он так же тихо.
– Идет. И вот еще что: если Дидье попросит тебя о какой-либо помощи, выполни его просьбу, будь другом. Он взялся оберегать Лизу в мое отсутствие.
– Ты уезжаешь?
– Ненадолго. Я с тобой свяжусь сразу по возвращении.
– Тхик.
– Не забывай о галантности, Скорп, – сказал я в полный голос, когда Навин отступил вглубь кабины и встал рядом с Дивой. – Ты теперь кавалер хоть куда.
– Это намек на кареглазую блондинку?
– Я о дамах вообще.
Двери закрылись, и лифт унес их обратно на вечеринку в пентхаусе.
Я вернулся к своему байку, дал чаевые охранникам и выехал со стоянки под проливной дождь. Прежде чем направиться домой, я дважды прокатился вдоль берега из конца в конец Марин-драйв, успокаиваясь под секущими прохладными струями.
Тогда я еще не знал, что этот очистительный ливень, падавший каплями размером с цветочный бутон, окажется последним в этом сезоне муссонным натиском на Бомбей. Тяжелые тучи, залившие осадками улицы островного города и вызвавшие к жизни буйную поросль на каждом клочке незаасфальтированной земли, уплывали на юг в сторону Мадраса, чтобы потом зацепить Шри-Ланку и кануть в просторы океана, где они и зародились.
Прыгая через ступеньки и стряхивая воду на пятнисто-белый мрамор пола, я взбежал на свой этаж. Лизы в квартире не оказалось.
Я снял промокшие ботинки и одежду, очистил и промыл дезинфицирующим средством раны на лице, а затем встал под холодный душ, тугие струи которого обрушились на меня, как Божья кара на грешника.
К моменту появления Лизы я уже покончил с мытьем, вытерся, надел все сухое и занимался приготовлением кофе.
– Лин! Где тебя черти носили! Ты в порядке? О боже, дай мне осмотреть твое лицо.
– Все нормально. А ты сама как? Здесь было спокойно?
– Ты, наверно, гордишься собой?
– Что?
Она толкнула меня в грудь обеими руками, а потом запустила в меня металлической вазой, схватив ее со столика. Я увернулся, и ваза врезалась в стеллаж, с которого на пол посыпались всякие безделушки.
– Снова явился домой весь избитый!
– Я…
– Снова разборки на улицах! Да когда же ты, наконец, повзрослеешь?
– Я не…
– Стреляешь по людям в «Леопольде»! Ты что, совсем уже офонарел?
– Я не стрелял…
– Лазишь по горам вместе с Карлой!
– А-а, так вот из-за чего весь этот сыр-бор.
– Конечно из-за этого! – крикнула она и запустила в стеллаж массивной пепельницей, после чего вдруг разрыдалась, а потом столь же внезапно прекратила рыдать и села на диван, сложив руки на коленях. – Все, я уже успокоилась, – сообщила она.




– О’кей…
– Я спокойна.
– О’кей.
– Дело вовсе не в тебе.
– Согласен.
– Я серьезно.
– Лиза, я и понятия не имел, что она окажется там. Но раз уж ты упомянула Карлу, есть кое-что…
– Ох, Лин! – вскричала она, глядя на упавшие со стеллажа предметы. – Взгляни, что с твоей саблей! Я этого не хотела, прости.
В числе вещей, поврежденных ее бомбардировкой, оказалась и сабля Кадербхая – та самая, что досталась мне по завещанию, хотя должна была принадлежать Тарику, его племяннику и наследнику. Сабля была сломана: рукоять отлетела от клинка и распалась на две части, которые валялись на полу рядом с ножнами.
Я поднял обломки, удивляясь странной хрупкости оружия, прошедшего через битвы с британцами во время англо-афганских войн.
– Ты сможешь ее починить? – озабоченно спросила Лиза.
– Займусь этим после возвращения, – сказал я, убирая обломки в шкаф. – Завтра я уезжаю в Шри-Ланку, Лиза.
– Лин… нет!
И я снова отправился в ванную под успокоительно-прохладный душ. Лиза приняла душ сразу после меня, пока я обтирался. Я меж тем осмотрел себя в зеркале и залепил пластырем жутковатую ссадину на щеке, оставленную свинчаткой Конкэннона.
Лиза меж тем говорила без умолку: предупреждала об опасностях, связанных с поездкой в Шри-Ланку, пересказывала последние известия о тамошних ужасах (почерпнутые из газеты Ранджита), объясняла, что мне нет нужды это делать и что я ничего не должен Компании Санджая – ничего, ничего, ничего…
Когда она умолкла, я перехватил инициативу и, в свою очередь, попросил ее на время покинуть Бомбей, а потом рассказал, ничего не утаив, о стычке в «Леопольде». Напоследок предупредил, что эта проблема сама собой не уладится, пока я не приду к какому-то соглашению с Конкэнноном.
– Да уж, нагнал ты жути, – сказала она. – Теперь снова моя очередь?
Я полулежал на постели, привалившись спиной к подушкам. Она стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди.
– О’кей, Лиза, твоя очередь.
– Раз уж я не могу отговорить тебя от поездки, самое время обсудить другие вещи.
– Вообще-то…
– Все женщины любопытны, – продолжила она. – Кому, как не писателю, это знать.
– И о чем любопытствуют женщины?
– Обо всем, – сказала она, ложась рядом и кладя руку на мое бедро. – Например, обо всем, что ты мне никогда не рассказываешь. О чем ты не рассказываешь ни одной женщине.
Я нахмурился.
– Вот смотри, – продолжила она. – Говорят, что женщины эмоциональны, а мужчины рациональны. Чушь это все. Если бы вы смогли взглянуть на собственные поступки с нашей точки зрения, вы бы ни за что не назвали их рациональными.
– Допустим.
– А вот женщины на самом деле вполне рациональны. Им нужна определенность. Им нужен прямой ответ на прямой вопрос. Типа ты за или ты против? Женщины хотят знать наверняка. Недомолвки говорят о недостатке смелости, а женщины любят смелых и откровенных мужчин. Тех, кого можно читать, как открытую книгу, извини за литературную метафору.
– Извинение принято. А теперь скажи прямо и откровенно: о чем идет речь?
– О Карле, разумеется.
– Так ведь я и пытаюсь рассказать…
– О тебе и Карле, – подхватила она. – О Карле и тебе. О том, что было на той горе и под горой. Я все понимаю. И не собираюсь истерить по этому поводу.
В этот миг я понял совершенно отчетливо, что между нами все кончено: две очень разные личности, два образа жизни, два мировоззрения все больше отдалялись друг от друга в круговороте бытия, ощущая только фантомные прикосновения там, где прежде был живой контакт.
– Я не могу от этого избавиться, Лиза, – сказал я. – Дело не в Карле, а во мне самом, и я…
– Мы с Карлой пришли к пониманию на твой счет, – быстро сказала она.
– К пониманию?
– Да, когда мы с ней встречались в «Каяни». До тебя так и не дошло?
Вспомнилась фраза Фейнмана[62]: «Если вам кажется, что вы понимаете квантовую теорию, то вы не понимаете квантовую теорию». То же самое я мог сказать о разговоре с Лизой.
– Ты можешь пояснить?
– Сейчас речь не о ней и не о тебе. Сейчас речь обо мне.
– Так ведь я к этому и веду.
– Ничего подобного. Ты говорил о себе и о Карле. Отлично. Вопросов нет. Но это в первую очередь касается меня.
– Что… это?
– Этот разговор.
– Но разве не я его начал?
– Нет, его начала я, – решительно заявила Лиза.
– А где был я, когда ты его начинала?
– Суть вот в чем: ты не можешь одновременно любить двух женщин, Лин. То есть по-настоящему любить. Такое никому не под силу – ни ей, ни тебе, никому. Я это поняла, наконец-то поняла. Какой бы ни выглядела такая попытка – печальной, романтичной, нелепой, пугающей или прекрасной, – она обречена. Но сейчас речь не о Карле и не о тебе. Речь обо мне. Теперь мой выход на сцену, Лин.
– Хорошо. И что ты скажешь?
– Я скажу все.
– Ты не могла бы начать заново, по порядку?
Она смотрела глаза в глаза, не давая мне отвести взгляда:
– Я начала с того, что женщинам нужна определенность. Что тут непонятного?
– Да, это я понял.
– И когда они знают всю правду, они справятся с чем угодно.
– Справятся… с чем, например?
– Хватит уже себя изводить, Лин. Спору нет, в этом деле ты мастер. Ты мог бы взять приз на конкурсе самоистязателей, если бы такие конкурсы проводились. И мне даже нравится это твое свойство, но здесь оно совершенно не к месту. Я хотела обсудить наш разрыв, – полагаю, ты должен знать, почему я от тебя ухожу.
– Я… конечно… Что?!
– Уверена, ты сам все понимаешь.
– Может, мне изобразить понимание?
– Не придуривайся, Лин.
– Это не дурачество, это растерянность.
– Ладно. В двух словах: мне надоело тебя оправдывать.
– Оправдывать перед твоими друзьями или перед моими врагами?
– Мне наплевать на все, что о тебе говорят посторонние, – заявила она. – Я даже слушать их не буду. Дело в другом. Больше всего мне не нравится в твоей нынешней жизни то, что тебе нравится такая жизнь.
– Лиза…
– Тебе нравится держать в ящике стола пару пистолетов, шесть поддельных паспортов и шесть пачек разных валют. Только не надо утверждать, что все это необходимо на крайний случай. Ты слишком умен для таких отговорок. И я слишком умна для этого. Суть в том, что тебе это по душе. Очень даже по душе. И я больше не хочу придумывать для тебя оправдания, чтобы самоуспокоиться. Таким ты мне не нравишься, не можешь понравиться и не понравишься никогда. Извини.
Каждый из нас – сам себе темница. Мне следовало бы сказать ей о своем уходе из Компании Санджая. Сказать, что поездка в Шри-Ланку – это мой пропуск на волю. Я уже начал избавляться от того, что ей во мне так не нравилось. Конечно, это не изменило бы ее решение, однако она имела право это знать. Но каждый из нас – сам себе темница. И я промолчал.
– А вот Карле ты как раз таким и нравишься, – сказала она как бы между прочим. – Думаю, такой Лин нравится ей даже больше, чем ты нравишься сам себе.
– Где ты всего этого набралась, Лиза?
Она отрывисто хохотнула:
– Ты точно хочешь это знать?
– Тебе еще не надоело жонглировать этими «знать – не знать»?
Она уселась на постели, скрестив ноги. Светлые волосы были собраны в хвост, который подрагивал и раскачивался в такт словам.
– Ты помнишь Риша, одного их моих партнеров на выставке?
– Сколько партнеров у тебя сейчас?
– Шесть. Так вот, он…
– Шесть?
– Да, и он…
– Шесть?!
– Так вот, Риш подолгу медитировал…
– О, только не это!
– …и много занимался йогой…
– Хватит, Лиза, остановись. Если ты скажешь, что за всеми твоими заморочками стоит какой-нибудь гуру, мне придется набить ему рожу.
– У меня нет гуру. Правда, он есть у Риша, но не в нем дело. Это я узнала не от гуру и не от Риша. Кажется, это сказала какая-то женщина. Не помню, кто она и как ее зовут. Дело было так: Джонни Сигар всучил мне книгу по самосовершенствованию и в тот же самый день точно такую же книгу мне подарил Риш. И в этой книге цитировалась та самая фраза, которую сказала та самая женщина.
– Какая фраза?
– Та, которую Риш от кого-то услышал и пересказал мне.
– Да что за фраза, в конце концов?
– «Подспудное чувство досады питается нашими неудовлетворенными потребностями и желаниями», – продекламировала она. – Собственно, эту мысль я и пыталась до тебя донести.
Я повторил фразу про себя. Худший – и зачастую превалирующий – из писательских инстинктов заключается в попытке с ходу найти изъян в эффектной фразе, написанной или произнесенной кем-то другим. Я никаких изъянов не обнаружил.
– Недурно сказано, – заключил я.
– Недурно?! Да она достойна Нобелевской премии как «самая забойная фраза года».
– О’кей, – улыбнулся я.
– Скажу так: она буквально разорвала мое сознание, Лин. Столько глубинного смысла! Я вдруг отчетливо поняла, почему в последние месяцы не нахожу себе места от досады и раздражения. Меня это чувство прямо наизнанку выворачивало, можешь себе представить? Вплоть до того, что меня начали раздражать самые банальные мелочи, которые прежде казались милыми пустяками.
– Какие мелочи?
– Да какие угодно.
– А именно?
– Я об этом уже не раз говорила, точнее, ворчала себе под нос, – призналась она.
– Разве ты ворчала?
– Да.
– Себе под нос?
– Я думала, ты это слышал, хотя бы пару раз.
– Наверно, когда ты ворчала в мой адрес?
– Да.
– Например?
– Ну, для начала…
– Нет, не говори. Я не хочу этого знать.
– Тебе это может помочь в работе над собой, – предположила она.
– Не стоит. Надо мной уже кто только не поработал. Давай дальше. Итак, ты ворчала себе под нос.
– Понимаешь, – продолжила она, машинально разглаживая покрывало перед собой, – когда я услышала эти слова про подспудное чувство досады, я сразу поняла, как нужно думать о том, что ты чувствуешь. Улавливаешь мою мысль?
– «Думать о том, что чувствуешь»… В общих чертах, да.
– И это стало как бы рамой для моего автопортрета. Я поняла, в чем заключалась моя неудовлетворенная потребность. Я поняла, каким было мое неудовлетворенное желание. А когда я поняла это, я поняла все вообще.
– Можешь уточнить насчет потребности, если не секрет?
– Это потребность быть свободной от тебя, – сказала она тусклым голосом, глубоко вдавливая кулаки в постель.
– От меня отказаться легче, чем от сладкого.
– Я теперь легко обхожусь и без сладкого. – Она нарисовала пальцем круг на покрывале. – Мне не нужно ничего подслащать, особенно то, что я говорю самой себе.
– Ясно. А что с твоим неудовлетворенным желанием?
– Я хочу на все сто процентов жить в настоящем времени. Я хочу быть конкретным моментом вместо того, чтобы глядеть со стороны, как этот момент пролетает мимо. Ты ведь понимаешь, о чем я, да?
– Возможно.
– Настоящее время. Этот момент. Мой момент. Все моменты. Вот чего я хочу. Понимаешь?
– Ты в настоящем времени. Я понял. Клянусь, Лиза, если в этом замешан какой-то гуру…
– Я сама пришла к этому. Я сама.
– Значит, это и есть твое желание?
– Это начало его исполнения, в чем я абсолютно уверена.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram