Тень горы читать онлайн

Сильвано, крепко стиснув челюсти, с видимой неохотой поднялся и встал перед Идрисом. В левой руке он держал ружье. Правая рука была свободна.
Глупое чувство противоречия – нежелание подчиняться чужой воле – удержало меня на месте. По рядам учеников прошел ропот, они переглядывались и сдавленным шепотом обсуждали мое поведение. Идрис смотрел на меня и как будто сдерживал улыбку. При этом глаза его сверкали ярче бриллиантов на чердаке Халеда.
Сильвано застыл на месте, терзаемый гневом и унижением. Его губы сжались так плотно, что вокруг рта образовались глубокие складки.
Мне же в ту минуту было на все наплевать. Это итальянец начал перепалку, вызвавшись меня «просветить», ну а я в свою очередь охотно засветил бы ему по смазливой физиономии. И после того без промедления со спокойной душой покинул бы эту гору, и мудреца, и Абдуллу, и Карлу.
Карла ткнула меня локтем в бок. Я поднялся, подошел и пожал руку Сильвано. При этом он попытался превратить пожатие в силовое состязание.
– Достаточно, – сказал Идрис, и мы разняли побелевшие от напряжения руки. – Это было… вполне просветляюще. А теперь присаживайтесь, и мы начнем.
Я вернулся на свое место. Абдулла неодобрительно покачал головой. Карла прошипела только одно слово:
– Идиот!
Я попытался скорчить пренебрежительную гримасу, но не смог, потому что она была права.
– Итак, – сказал Идрис, – первым делом специально для нашего гостя повторим правила. Правило номер один?
– Правило номер один: никаких наставников! – дружным хором откликнулись ученики.
– Правило номер два?
– Правило номер два: каждый сам себе наставник!
– Правило номер три?
– Правило номер три: никогда не поступайся свободой разума!
– Правило номер четыре?
– Правило номер четыре: освободи сознание от предрассудков!
– Прекрасно, – с улыбкой сказал Идрис. – Этого достаточно. Лично я вообще не люблю правила. Они похожи на карту местности, подменяющую реальный ландшафт. Но я знаю, что некоторые люди нуждаются в правилах, просто жить без них не могут. Так что вот вам эти четыре. Если вы их усвоили, можно добавить и правило номер пять: «Никаких правил».
Ученики рассмеялись вместе с учителем и сразу задвигались, усаживаясь поудобнее.
На вид Идрису было чуть за семьдесят. При ходьбе он опирался на посох, но двигался легко и свободно, а в его худощавом теле чувствовалась немалая энергия. Курчавые седые волосы были подстрижены очень коротко, не отвлекая внимания зрителя от живых карих глаз, величественного крючковатого носа и припухлых, темных, очень подвижных губ.
– Насколько я помню, Карла, – начал Идрис, – в прошлый раз мы говорили о повиновении. Верно?
– Да, учитель-джи.
– Напоминаю тебе, Карла, как и остальным. Сейчас мы все – единый разум в поисках истины и единое сердце, исполненное дружбы. Так что зовите меня просто по имени, как я обращаюсь к вам. А теперь, Карла, скажи нам, что ты думаешь о предмете обсуждения?




Она смотрела на учителя, и взгляд ее полыхал, как лесной пожар.
– Вы в самом деле хотите это знать, Идрис?
– Конечно.
– Мое мнение?
– Да.
– О’кей. «Обожайте меня. Поклоняйтесь мне. Повинуйтесь мне… Я, мне, меня…» – вот и все, что когда-либо говорил нам Всевышний.
Ученики ахнули, но Идрис рассмеялся с явным удовольствием:
– Ха! Теперь вы понимаете, мои юные искатели мудрости, почему я так высоко ценю мнение Карлы?
Ответом ему был невнятный гул голосов.
Карла встала, отошла в сторону от группы и закурила сигарету, глядя на холмы и долины внизу. Я знал, почему она удалилась. Ей всегда становилось не по себе, когда кто-нибудь признавал ее правоту; она предпочла бы слыть остроумной и занятной, но только не «правильной».
– Обожание есть подчинение, – сказал Идрис. – Все религии, как и все царства земные, требуют от людей подчинения и повиновения. Из десятков тысяч верований, существовавших с начала времен, выжили только те, которые могли принудить людей к повиновению. А если узда повиновения ослабевает, основанная на нем религия уходит в небытие, как это случилось с когда-то великим культом Зевса, Аполлона и Венеры, долго господствовавшим над всем ведомым ему миром.
– Простите, Идрис, не означает ли это, что мы должны быть гордыми и никому не подчиняться? – спросил один из учеников.
– Нет. Конечно же нет, – ответил Идрис. – Хорошо, что ты задал этот вопрос, Арджун. То, о чем я веду речь, не имеет ничего общего с гордостью. Много полезного можно обрести, время от времени склоняя голову и опускаясь на колени. Каждому из нас полезно иной раз смирить свою гордыню, пасть ниц и признать, что ты ничего не знаешь, что ты вовсе не пуп земли и что тебе есть чего стыдиться из тобой содеянного, как есть и за что благодарить других. Вы согласны?
– Да, Идрис, – ответили несколько учеников.
– Теперь возьмем гордость – правильную гордость, необходимую нам для выживания в этом суровом мире. Правильная гордость никогда не скажет: «Я лучше, чем кто-то другой». Такие речи – удел порочной гордости. А правильная гордость говорит: «При всех моих недостатках я имею законное право на существование, и у меня есть воля как инструмент, с помощью которого я могу себя совершенствовать». Скажу больше, человек в принципе не способен изменить и улучшить себя самого, если у него нет правильной гордости. Вы согласны?
– Да, Идрис.
– Хорошо. Я хочу донести до вас следующее: преклоняйте колени в смирении, преклоняйте колени, ощущая связь со всеми живыми существами этого мира, преклоняйте колени, осознавая, что все мы едины в своем стремлении к истине. Преклоняйте колени, но не повинуйтесь слепо никогда и никому. Кто-нибудь желает что-то сказать по этому поводу?
Возникла пауза; ученики молча переглядывались.
– Лин, наш новый гость, – позвал Идрис, – что скажешь ты?
В эту самую минуту я вспоминал о тюремщиках, безнаказанно избивавших меня и других заключенных.
– Повиновение должно иметь разумный предел, иначе оно даст одним людям возможность творить все, что им вздумается, с другими людьми, – сказал я.
– Мне понравился твой ответ, – сказал Идрис.
Похвала мудреца подобна сладчайшему из вин. И я ощутил, как она согревает меня изнутри.
– Повиновение убивает совесть, – сказал Идрис. – Вот почему в нем нуждается всякая власть и организация.
– Но чему-то мы должны подчиняться? – подал голос молодой парс.
– Подчиняйся законам страны, в которой ты живешь, Зубин, – ответил Идрис. – Кроме тех случаев, когда эти законы вынуждают тебя идти против совести. Следуй золотому правилу: «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой». Подчиняйся своей интуиции в творчестве, любви и познании. Подчиняйся универсальному закону сознания, согласно которому все, что ты думаешь, говоришь или делаешь, неизбежно имеет эффект, отличный от нулевого, пусть даже это сказывается лишь на тебе самом; посему в своих мыслях, словах и поступках старайся свести к минимуму негатив и акцентируй позитивную сторону. Повинуйся естественному стремлению прощать ближнего и делиться с ним тем, что имеешь. Повинуйся своей вере. Повинуйся зову сердца. Сердце никогда не лжет.
Он умолк и оглядел учеников, многие из которых конспектировали его слова. Потом он улыбнулся, покачал головой – и заплакал.
Я удивленно посмотрел на Абдуллу, спрашивая взглядом: «Он что, и вправду плачет?» Абдулла кивнул, а затем движением головы указал на учеников. Многие из них также плакали. Чуть погодя Идрис вновь заговорил, проглотив слезы:
– Вселенной потребовалось очень много времени – четырнадцать миллиардов лет, чтобы здесь, на этой планете, зародилось сознание, способное уяснить данный факт и вычислить этот срок. Вдумайтесь: четырнадцать тысяч миллионов лет эволюции понадобились для того, чтобы мыслящие порождения Вселенной смогли вычислить ее возраст. И мы не можем допустить, чтобы эти четырнадцать миллиардов лет в конечном счете оказались потраченными впустую. У нас нет морального права расточать, уродовать или губить наше сознание. Мы не имеем права отрекаться от нашей воли, самой ценной и прекрасной вещи во вселенной. Мы обязаны учиться, познавать, искать ответы на вопросы, быть честными и добросовестными людьми. И наш первейший долг состоит в соединении нашего сознания с другим, таким же свободным сознанием во имя общей цели: любви.
Впоследствии я еще не раз – и всегда с большим удовольствием – слышал эту речь от самого Идриса и, с теми или иными вариациями, от некоторых его учеников. Мне понравился Идрис-мыслитель, но неожиданный финал этой речи заставил меня полюбить Идриса-человека.
– А теперь давайте шутить, – предложил он. – Я начну. Весь день хотел этим с вами поделиться. Итак, слушайте: почему дзен-буддист держит у себя в холодильнике пустую бутылку из-под молока? Кто-нибудь знает? Нет? Сдаетесь? Она предназначена для тех гостей, которые пьют черный чай.
Он сам и все ученики дружно, заливисто расхохотались. Смеялся даже Абдулла – громко, свободно и счастливо, чего я за ним не замечал ни разу с самого начала нашего знакомства. Этот смех я начертал на стене памяти в своем сердце. И уже по-другому, просто и прозаично, я был благодарен Идрису за то, что он подарил минуты счастливого смеха моему всегда суровому другу.
– Теперь моя очередь! – закричал Арджун, поднимаясь с места, чтобы рассказать анекдот.
За ним потянулись другие со своими шутками. Я встал и, пробравшись меж учеников, отправился на поиски Карлы.
Она стояла на краю обрыва и записывала фразы из лекции Идриса. Только писала она не в блокноте, а на собственной левой руке. Длинные предложения закручивались петлями, доходили до кончиков ногтей, переползали с ладони на тыльную сторону и возвращались обратно на ладонь, обвивались вокруг пальцев, покуда кисть со всех сторон не покрылась паутиной слов – подобно росписи хной на руках бомбейской невесты.
Это была самая сексуальная вещь, какую я когда-либо видел в своей жизни, – учитывая, что сам я очень люблю писать. Мне стоило огромных усилий оторвать взгляд от ее руки и посмотреть на дальнюю кромку леса, над которой клубились темные тучи.
– Так вот почему ты утром хотела услышать от меня новую шутку.
– Это один из его приемов, – сказала она, отрываясь от своего занятия. – Он говорит, что вернейший признак фанатизма – это отсутствие чувства юмора. И потому заставляет нас от души хохотать хотя бы один раз в день.
– И ты на это покупаешься?
– Он ничего не пытается продать, Лин. И как раз этим он мне нравится.
– Хорошо, и что ты думаешь о нем в целом?
– А мои мысли имеют какое-то значение?
– Все, что касается тебя, имеет значение, Карла.
Мы повернулись друг к другу. Я не мог угадать ее мысли. Мне просто очень хотелось ее поцеловать.
– Ты недавно упомянул Ранджита, – сказала она, пытливо заглядывая мне в глаза.
Я перестал думать о поцелуях.
– Он очень разговорчив, твой супруг.
– И о чем вы с ним разговаривали?
– А о чем он вообще мог бы со мной говорить?
– Хватит уже этих игр!
Она говорила тихим голосом, но все равно это прозвучало как отчаянный крик дикого зверя, угодившего в западню. Впрочем, она быстро совладала с собой.
– Так что конкретно он тебе сказал?
– Дай-ка догадаюсь, – молвил я задумчиво. – Вы с Ранджитом просто играетесь людьми себе на потеху, верно?
Она улыбнулась:
– Мы с Ранджитом понимаем друг друга, но не всегда и не во всем.
– А знаешь что, – сказал я также с улыбкой. – Пусть Ранджит катится ко всем чертям.
– Я была бы не против, если б это не предрекало мне встречу с ним в преисподней.
Она смотрела на тучи в той стороне, где находился город, и на мерцающую пелену дождя, которая уже накрыла дальний лес и неумолимо продвигалась к нашей горе.
Я был в растерянности – хотя я почти всегда пребывал в этом состоянии, общаясь с Карлой. Я не мог догадаться, на что она намекает: на какие-то обстоятельства их с Ранджитом семейной жизни или же на отношения между нами. Если это касалось Ранджита, я не хотел этого знать.
– Сильная будет буря, – сказал я.
Она быстро повернулась ко мне:
– Это было из-за меня, да?
– Что было из-за тебя?
Она тряхнула головой и вновь поймала мой взгляд. Ее зеленые глаза были единственными яркими пятнами на фоне пасмурного мира вокруг нас.
– Я о твоем разговоре с Ранджитом, – сказала она, похоже решившись оставить недомолвки. – Я знаю, он тревожится за меня. Но суть в том, что это он нуждается в помощи, а не я. Это ему грозит опасность.
Мы смотрели друг на друга. Она явно пыталась прочесть мои мысли, тогда как я смог увидеть в ее глазах лишь искреннюю заботу о муже. И этот удар был побольнее дубинки Конкэннона.
– Чего ты добиваешься, Карла?
Она нахмурилась, опустила глаза, но тут же вскинула их снова.
– Я хочу, чтобы ты ему помог, – сказала она таким тоном, словно признавала свою вину. – Я хочу, чтобы он прожил еще хотя бы несколько месяцев, а это ему отнюдь не гарантировано.
– Еще несколько месяцев?
– Несколько лет тоже приемлемо, но несколько месяцев просто необходимы.
– Необходимы для чего?
Судя по выражению ее лица, назревал очень эмоциональный ответ, но она справилась с собой и вымучила улыбку.
– Для моего душевного спокойствия, – сказала она, ничего этим не сказав.
– Он уже большой мальчик, Карла, и с большим банковским счетом.
– Я говорю серьезно.
Я заглянул ей в лицо и негромко рассмеялся:
– Ты неподражаема, Карла. Воистину неподражаема.
– Что это значит?
– Сегодня утром ты спросила, не из-за тебя ли я тут появился, но вопрос был задан, только чтобы сбить меня с толку. Потому что на самом деле это ты появилась тут из-за меня. И только для того, чтобы убедить меня помочь Ранджиту.
– Ты считаешь, я тебя обманываю?
– Когда ты сказала, что Ранджит нужен тебе живым в ближайшие месяцы, это все равно что говорить о его смерти через те же несколько месяцев. Недурно, Карла.
– Думаешь, я тобой манипулирую?
– Что ж, это было бы не в первый раз.
– Но сейчас не…
– Впрочем, это не имеет значения, – сказал я без улыбки. – И никогда не имело. Я люблю тебя.
Она хотела заговорить, но я приложил пальцы к ее губам:
– Обещаю навести справки насчет Ранджита по своим каналам.
Ее ответ угас в мощном раскате грома, от которого содрогнулись ближайшие к нам деревья.
– Мне пора ехать, – сказал я. – Надо вернуться в город, пока не размыло все тропы. Я должен убедиться, что с Лизой все в порядке.
Я уже сделал шаг в сторону, но она поймала меня за запястье. Своей татуированной – то есть покрытой письменами – рукой.
– Возьми меня с собой, – попросила она.
Я колебался. Чутье подсказывало, что этого делать не стоит.
– Никакого подвоха, – сказала она. – Я прошу отвезти меня в город, только и всего.
– О’кей.
Вернувшись в лагерь, мы быстро собрали вещи и дружески попрощались с его обитателями. Ученики Идриса любили Карлу. Карлу любили все – даже те, кто не пытался ее понять.
Идрис и Сильвано проводили нас до начала спуска. На плече Сильвано по-прежнему висело ружье.
– Без обид, Сильвано, – сказал я, протягивая ему руку.
Вместо ответа он сплюнул на землю.
«Мило, – сказал я себе. – Ну да ладно, будем выше этого».
– Ты в курсе, Сильвано, что твое имя переводится как «лес»?
– И что с того? – спросил он, вызывающе выпятив челюсть.
– Я это знаю потому, что у меня есть друг-итальянец по имени Сильвано, и он сменил свое имя на Форест. Так и так выходит «лес». Форест Маркони. Помнится, я тогда подумал, что это имя красиво звучит на обоих языках.
– Что? – насторожился Сильвано.
– Ничего. Я просто говорю, что у меня есть очень хороший друг по имени Сильвано. Сожалею, что наше знакомство началось так неудачно. Надеюсь, ты примешь мои извинения.
– А, это да, конечно, – быстро согласился он и пожал мне руку.
На сей раз обошлось без состязания в силе, и молодой итальянец впервые мне улыбнулся.
– Ты говоришь по-итальянски? – спросил он.
– Знаю несколько ругательств, но не более того.
Идрис засмеялся.
– Ты обязательно должен сюда вернуться, Лин! – сказал он. – Должен послушать мою небольшую лекцию о животном начале в человеческой натуре. Тебя это позабавит. А может, и по-настоящему развеселит.
Гигантская молния броском кобры прорезала черные тучи, на мгновение залив серебристо-голубым светом лицо и фигуру Идриса.
– Я навещу вас при первой же возможности, – ответил я, когда вспышка погасла. – И прихвачу свое животное начало для наглядности.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram