Щегол читать онлайн

– Ну, она и жила. До сих пор. И я уверен, там ей будет гораздо лучше, – неубедительно добавил он. – Большие перемены для нас, конечно, но в сухом остатке, уверен, все выйдет только к лучшему.

Я видел, что он сам не верит в то, что говорит.

– Но почему она тут не может остаться?

– Маргарет – единокровная сестра Велти, – сказал он. – Вторая. И ближайшая родственница Пиппы. Кровная родственница, не то что я. Она думает, что теперь, когда Пиппа достаточно окрепла для переезда, ей будет лучше в Техасе.

– Я бы не хотел жить в Техасе, – растерянно сказал я. – Там же жарко.

– Думаю, и доктора там похуже, – сказал Хоби, отряхнув руки. – Хоть Маргарет со мной и не согласна.

Он уселся и поглядел на меня.

– Какие очки, – сказал он. – Они мне нравятся.

– Спасибо.

Мне про новые очки говорить не хотелось – нежеланная обновка, хоть в них я и вправду лучше видел. Оправу после того, как я провалил проверку зрения в школьном медпункте, выбрала миссис Барбур – у “Э.Б. Мейровица”. Она была круглая, черепаховая, на вид – чуть слишком серьезная и дорогая, и взрослые как-то уж совсем из кожи вон лезли, чтобы заверить меня, что она мне идет.

– Как там дела в вашем районе? – спросил Хоби. – Ты и не представляешь, сколько эмоций вызвал твой визит. Я даже думал – не съездить ли мне к тебе самому. Не поехал только потому, что не хотел оставлять Пиппу, раз она так скоро уезжает. Видишь ли, все случилось очень быстро. Эти все дела с Маргарет. Она похожа на их отца, старого мистера Блэквелла – что-то в голову втемяшит и не успокоится, пока не сделает.

– И он в Техас поедет? Космо?

– Ну нет, уж ему тут лучше. Он в этом доме с трехмесячного возраста.

– А ему не будет грустно?

– Надеюсь, не будет. Ну, если честно, он будет по ней скучать. Мы с Космо неплохо ладим, он так ужасно сдал после смерти Велти. Это вообще собака Велти, к Пиппе он привязался совсем недавно. Такие терьерчики, каких Велти всегда держал, детей не жалуют – мать Космо, Чесси, была сущим кошмаром.

– Но зачем Пиппе уезжать туда?

– Ну, – сказал он, потирая глаза, – это самая логичная вещь. Технически Маргарет ее ближайшая родственница. Хоть при жизни Велти они с Маргарет почти и не общались, по крайней мере в последние годы.

– А почему?

– Ну-у… – видно было, что объяснять ему не хочется. – Тут все сложно. Понимаешь, Маргарет была очень настроена против матери Пиппы.

Едва он договорил, как в кухню вошла высокая, остроносая, решительного вида женщина в возрасте моложавой бабушки – лицо у нее было сварливо-породистое, в ржаво-медных волосах – седина. Ее туфли и костюм могла бы надеть и миссис Барбур, разве что цвет был совсем не ее: ядрено-зеленый.

Она поглядела на меня. Она поглядела на Хоби.

– Это еще что такое? – холодно спросила она.

Хоби с шумом выдохнул, было видно, что он чертовски зол.



– Все в порядке, Маргарет. Это тот мальчик, который был с Велти, когда он умер.

Она оглядела меня сквозь свои очки-половинки и рассмеялась – резким, пронзительным, нервным смехом.

– Ах, ну здравствуй, – сказала она, вся вдруг такая приветливая, протягивая мне свои тонкие красные руки, унизанные бриллиантами. – Я Маргарет Блэквелл Пирс. Сестра Велти. Наполовину, – поправилась она, бросив через плечо взгляд на Хоби, заметив, как у меня сомкнулись брови. – У нас с Велти был общий отец. А моей матерью была Сюзи Делафилд.

Она так это имя произнесла, будто оно должно было мне что-то сказать. Я взглянул на Хоби, чтобы понять, что он-то обо всем этом думает. Она это увидела и строго на него зыркнула, а потом снова устремила все свое внимание – все свое очарование – на меня.

– До чего же ты замечательный мальчик, – сказала она мне. Кончик ее длинного носа внезапно порозовел. – Как же я рада с тобой познакомиться. Джеймс и Пиппа столько мне рассказывали про твой приход – совершенно невероятный случай. Мы только об этом и говорим. И еще, – она цапнула меня за руку, – от всей души хочу тебя поблагодарить за то, что вернул мне дедушкино кольцо. Оно так много для меня значит.

Вернул ей кольцо? Я снова в замешательстве посмотрел на Хоби.

– И для папы оно бы много значило. – У ее дружелюбия был какой-то нарочитый, отрепетированный привкус (“обаяние – ведрами”, как выразился бы мистер Барбур), но медный налет сходства с мистером Блэквеллом и Пиппой все равно, помимо моей воли, притягивал меня к ней. – Ты ведь знаешь, что мы его и до этого теряли, правда?

Засвистел чайник.

– Чаю, Маргарет? – спросил Хоби.

– Да, пожалуйста, – бросила она. – С медом и лимоном. И капни самую малость скотча.

Мне же, куда более приветливым голосом, она сказала:

– Ты уж прости, но, боюсь, у нас тут куча взрослых дел. Скоро у нас встреча с юристом. Вот как только к Пиппе приедет сиделка.

Хоби прокашлялся.

– Не вижу ничего дурного в том…

– А можно я к ней зайду? – спросил я, не дожидаясь, пока он договорит.

– Разумеется, – быстро ответил Хоби, пока не успела вмешаться тетушка Маргарет, и ловко отвернулся, чтоб не видеть ее рассерженного лица. – Дорогу помнишь, да? Туда, по коридору.

8.

Первым, что я от нее услышал, было:

– Выключи, пожалуйста, свет.

Она сидела в кровати, опершись на подушки, в ушах – наушники от айпода, под потолком горела лампочка, и в ее свете она казалась ослепшей, растерянной.

Я выключил свет. Комната заметно опустела, у стен выстроились картонные коробки. По подоконникам постукивал жиденький весенний дождик, за окном в темном дворике белели на фоне мокрых кирпичей пенные лепестки цветущей груши.

– Привет, – сказала она, чуть крепче сжав руки поверх одеяла.

– Привет, – ответил я и расстроился – так зажато это у меня вышло.

– Так и знала, что это ты! Слышала, как вы на кухне разговариваете.

– Правда? А как ты поняла, что это я?

– Я же музыкант! У меня очень острый слух.

Мои глаза наконец привыкли к полумраку, и я заметил, что теперь она казалась покрепче, чем в мой первый приход. Волосы у нее немного отросли, скобы из головы вынули – правда, вспухшие очертания раны все равно были заметны.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Спать хочется.

Дрема звучала в ее голосе, то нежном, то хрипловатом.

– Давай на двоих?

– На двоих – что?

Она повернула голову, вытащила один наушник и протянула его мне.

– Послушай.

Я уселся рядом с ней на кровати и сунул наушник в ухо: бесплотное созвучие – безличное, пронзительное, будто радиосигнал из рая.

Мы поглядели друг на друга.

– Что это? – спросил я.

– Ээээ… – она поглядела на экран айпода. – Палестрина.

– А-а.

Но мне было наплевать, что это там за музыка. Я слушал ее только из-за дождливого света, белого дерева за окном, раскатов грома, Пиппы.

Наше с ней молчание было странным и счастливым, соединенное проводком и тончайшим эхом ледяных голосов.

– Не обязательно разговаривать, – сказала она. – Если не хочешь.

Веки у нее были тяжелые, а голос сонный, будто тайна.

– Все обычно хотят поболтать, а я люблю помолчать.

– Ты плакала? – спросил я, приглядевшись к ней.

– Нет. Ну, немножко.

Так мы и сидели, не говоря ни слова – и никакой странности, никакой неловкости.

– Мне придется уехать, – наконец сказала она. – Ты знаешь?

– Знаю. Он рассказал.

– Ужас. Не хочу уезжать.

От нее пахло солью, лекарствами и еще чем-то сладким, травянистым, будто бы ромашковым чаем, который мама покупала в “Грейс”.

– Она вроде ничего, – осторожно сказал я. – Ну, по ходу.

– По ходу, – мрачно повторила она, водя пальцем по краю одеяла. – Она что-то там говорила про бассейн. И про лошадей.

– Звучит прикольно.

Она растерянно заморгала.

– Ну, может.

– А ты умеешь ездить верхом?

– Нет.

– И я не умею. Моя мама зато умела. Она обожала лошадей. Всегда останавливалась поговорить с лошадьми, которые возят коляски на Пятьдесят девятой, – я не знал даже, как сказать-то, – и такое впечатление, что и они как будто с ней разговаривали. Ну, как бы, они в шорах, а все равно поворачивали головы в ее сторону.

– Твоя мама тоже умерла? – робко спросила она.

– Да.

– Моя мама умерла… – она замолчала, задумалась – …уж не помню когда. Она умерла, когда у нас в школе были весенние каникулы, поэтому я была дома и на каникулах, и еще потом неделю не ходила в школу. А еще мы тогда должны были пойти на экскурсию в Ботанический сад, а я не пошла. Я по ней скучаю.

– От чего она умерла?

– Заболела. Твоя мама тоже болела?

– Нет. Несчастный случай. – Про это мне не хотелось говорить, и я сказал: – В общем, моя мама очень любила лошадей. Когда она была маленькой, у нее была лошадь – она рассказывала, что иногда лошади становилось скучно, и она тогда подходила прямо к дому и совала морду в окно, чтобы поглядеть, что там происходит.

– Как ее звали?

– Палитра.

Я обожал, когда мама принималась рассказывать, какие у них были конюшни в Канзасе: на стропилах мостятся совы и летучие мыши, лошади ржут и сопят. Я знал клички всех лошадей и собак, которые у нее были в детстве.

– Палитра! Так она, что, была вся разноцветная?


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram