Пассажир читать онлайн

— Больше ничего не помнишь?
После паузы ковбой промолвил:
— Дюна… Со стройки видна Пилатова дюна…
Каждый ответ был равнозначен новому штриху на карандашном наброске, над которым трудился врач.
— Ты женат?
Снова пауза.
— Нет, не женат. Но у меня есть подруга.
— Как ее зовут?
— Элен. Элен Офер.
Это имя Фрер тоже попросил его продиктовать по буквам, после чего начал задавать вопросы с пулеметной скоростью:
— Кем она работает?
— В мэрии.
— В деревенской мэрии? Или в мэрии Оданжа?
Мишелль прикрыл лицо рукой. Рука тряслась.
— Я не… Я больше ничего не знаю.
Фрер предпочел прервать сеанс. Следующий проведет завтра. Необходимо бережно относиться к способности памяти пробивать себе дорогу сквозь мрак.
Он произнес несколько слов, выводя пациента из состояния гипнотического внушения, и отдернул шторы. Его ослепил яркий свет. Левый глаз мгновенно отозвался на это острой болью. От тумана не осталось и следа. Над Бордо сияло зимнее солнце. Белое, холодное, как снежный ком. Фрер счел это добрым предзнаменованием для работы с потерявшим память пациентом.
— Как ты себя чувствуешь?
Ковбой не шелохнулся. На нем была полотняная куртка того же цвета, что и брюки, — и то и другое ему выдали в больнице. Не то пижама, не то арестантская роба. Фрер потряс головой. Он был ярым противником больничной одежды.
— Хорошо, — ответил Мишелль.
— Помнишь, о чем мы говорили?
— Смутно. Я рассказал что-нибудь важное?
Отвечая, психиатр взвешивал каждое слово. Он употреблял принятые во врачебном жаргоне выражения, но не уточнял, какие именно сведения только что получил от пациента. Вначале он должен проверить каждое из них. Фрер через стол смотрел в лицо Мишеллю. Произнеся несколько обнадеживающих фраз, он поинтересовался, снилось ли ему что-нибудь.
— Опять видел тот же сон.
— С солнцем?
— Ага, с солнцем. И с тенью.
А что снилось ему? После истории с людьми в черном он камнем ухнул в беспамятство. Заснул на диване, даже не раздевшись. Как последний клошар…
Он поднялся и обошел кругом сидящего великана.
— Ты пытался вспомнить, что с тобой произошло той ночью… На вокзале?
— Конечно. Дохлый номер.
Фрер мерил шагами комнату у него за спиной. Вдруг до него дошло, что это может напугать пациента — в конце концов, он не следователь, вызвавший заключенного на допрос, — и он встал справа от ковбоя:
— Ни одной детали?
— Ничегошеньки.
— А разводной ключ? А телефонный справочник?
Мишелль несколько раз мигнул. Лицо дернулось нервным тиком.
— He-а. Вообще ничего не помню.
Психиатр снова уселся за стол. На сей раз он явно почувствовал сопротивление собеседника. Тот боялся. Боялся вспомнить. Фрер дружески улыбнулся ему. Это означало конец сеанса и одновременно желание подбодрить пациента. Пожалуй, Фрер повел себя с ним недостаточно осторожно. Его память походила на скомканный лист бумаги: начни разворачивать — и, чего доброго, порвешь.




— Ну, на сегодня достаточно.
— Нет. Я хочу рассказать тебе о своем отце.
Итак, механизм заработал — с гипнозом или без гипноза. Фрер снова взялся за блокнот.
— Слушаю.
— Он умер. Два года назад. Он был каменщик. Как и я. Я тебе говорил, что работаю каменщиком?
— Да, говорил.
— Я очень его любил.
— А где он жил?
— В Марсаке. Это деревня близ Аркашона.
— А твоя мать?
Он не ответил и отвернулся. Казалось, он что-то высматривает в струящемся из окна льдистом свете.
— Она держала бар с табачной лавочкой, — наконец выдавил он из себя. — На главной улице Марсака. Она тоже умерла. В прошлом году. Сразу за отцом.
— Ты помнишь, как это произошло?
— Нет.
— У тебя есть братья и сестры?
— Я… — Мишелль заколебался. — Не знаю.
Фрер встал. На сей раз он твердо решил закруглиться. Вызвал медбрата и велел сделать Мишеллю инъекцию седативного препарата. Главное — отдых.
Оставшись в одиночестве, он бросил взгляд на часы. Почти десять. Дежурство в отделении скорой начиналось в час дня. Он вполне успевал съездить домой, только что ему там делать? Пожалуй, лучше навестить своих стационарных больных. Потом можно будет вернуться в кабинет и попытаться проверить те сведения, что сообщил ему Паскаль Мишелль.
Уже шагая по коридору, он вдруг осознал одну простую истину.
Сам того не замечая, он стремится большую часть своей жизни проводить здесь, в больнице. Надежно укрытый за ее стенами. В точности как его пациенты.
* * *
— Вот, сделал что мог. Голову, считай, по кусочкам собирал.
— Вижу.
Было 10 часов утра. Анаис Шатле спала всего два часа, прикорнув на диване у себя в кабинете. Прижав к плечу телефонную трубку, она разглядывала на экране монитора то, что осталось от лица жертвы происшествия на вокзале Сен-Жан. Нос смят в лепешку. Надбровные дуги раздроблены. Правый глаз глубоко ввалился и на несколько сантиметров сместился в сторону относительно левого. За распухшими губами видны пеньки выбитых зубов. Не лицо, а сметанная на живую нитку, страшная в своей асимметричности маска.
Судмедэксперт Лонго прислал ей фотографию для опознания — и сразу же позвонил.
— По всей видимости, лицевые травмы вызваны бычьей головой. Убийца действительно выдолбил ее от шеи до мозга, а затем нахлобучил этот жуткий колпак на череп жертвы на манер сплошной маски. Но внутри оставались позвонки животного и часть мышечной ткани. Они-то и изуродовали лицо парнишки.
Парнишки… Лонго употребил правильное слово. Убитому было не больше двадцати лет. Крашенные в черный — воронова крыла — цвет, небрежно подстриженные волосы. Должно быть, гот. Криминалисты уже прогнали отпечатки его пальцев по общенациональной базе данных — впустую. Он никогда не отбывал наказание и даже ни разу не задерживался полицией за мелкие правонарушения. Результатов из Автоматизированной национальной системы генетической информации еще не поступало — для проведения всех необходимых анализов требовалось время.
— Это его и убило?
— Нет, он был уже мертв.
— Причина смерти?
— Чутье меня не обмануло. Передоз. Сегодня утром пришли результаты токсикологического анализа. В крови клиента обнаружено почти два грамма героина.
— Почему ты думаешь, что он умер от передоза?
— Никто не в состоянии пережить такую сильную интоксикацию. Имей в виду, что я говорю о почти чистом героине. С другой стороны, любые иные повреждения отсутствуют.
Анаис перестала строчить в блокноте.
— Что ты называешь почти чистым героином?
— Концентрацию активного вещества в пределах восьмидесяти процентов.
Анаис хорошо знала мир наркотиков. Успела познакомиться с ним в Орлеане — городе, служившем перекрестком наркоторговли в регионе Иль-де-Франс. И потому ей было известно, что дури такой степени чистоты на рынке не бывает. Нигде. Особенно в Бордо.
— Что еще ты можешь сказать по результатам токсикологического анализа?
— Тебя интересует имя и адрес дилера?
Анаис оставила этот укол без ответа.
— Ясно одно, — продолжил Лонго. — Жертва — нарк со стажем. Я ведь показывал тебе его руку. Так вот, я обнаружил следы уколов даже на кистях. Носовые перегородки исследовать не удалось ввиду плачевного состояния костей и хрящей, но мне никакие подтверждения и не требовались. Клиент сидел на герыче давно и плотно. И ни за что не рискнул бы уколоться, если бы знал, что ему подсунули.
Передозировка наркотика всегда случается по недосмотру. Наркоманы постоянно ходят по красной черте, но инстинкт самосохранения не позволяет им сознательно пересекать ее. Следовательно, жертве продали — или дали просто так — дозу героина, умолчав о составе вещества.
— Парень задохнулся, — подвел итог судмедэксперт. — Все признаки налицо. Типичный случай ООЛ.
— Случай чего?
— Острого отека легкого. Зрачки сужены под действием героина и из-за мозговой кислородной недостаточности. Кроме того, во рту скопилось немного розоватой пены. Задыхаясь, он плевался плазмой. Сердце еще работало, но на последнем пределе. Долго и оно бы не выдержало.
— Ты можешь установить точное время смерти?
— Он умер не этой ночью, а предыдущей. Но в котором часу именно, не скажу.
— А почему именно ночью?
— А у тебя есть другие соображения?
Анаис подумала о тумане, который навалился на город сутки назад и не рассеивался целый день. Убийца мог действовать в любой момент, хотя, конечно, элементарная осторожность диктовала ему необходимость передвигаться с подобным грузом под прикрытием ночной тьмы. Ночь и туман, мелькнуло у нее. «Nacht und Nebel». Документальный фильм Алена Рене. Самый страшный из виденных ею фильмов о немецких концлагерях. «Оставь надежду всяк сюда входящий». Каждый раз, когда она пересматривала ленту, а делала она это часто, ей на память приходил отец.
— Есть и еще кое-что странное, — добавил Лонго.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram