Обитель читать онлайн

Они успели только друг другу улыбнуться еле живыми, отбитыми до синевы лицами. У неё свисала чёлка — мокрая, набрякшая, как поломанное птичье крыло. У него — он сам не знал, что у него, наверное, какое-нибудь оловянное, с тифозным румянцем лицо — и черпак в руке.

Улыбки ещё оставались на лицах, а уже было понятно, что мотор молчит и они застыли посреди воды.

Галя прикоснулась к мотору, погладила его — в этом движении было что-то говорящее, болезненное: что ж ты так? как же мы теперь?

— Может, попробуем? — предложил Артём отчего-то почти шёпотом.

Вода плескалась о борт.

— Эйхманис всегда говорил: прежде чем чинить машину — дай ей подумать, — с трудом, словно у ней сдавило в груди, сказала Галя.

Загромыхал гром где-то вдалеке.

Оба посмотрели в ту сторону — вперёд: может, там что-то ещё покажется, кроме грома. Впереди было тёмно-сине, почти беспросветно.

И Галя, и Артём осознавали: если сейчас попробовать завести мотор, а он не заведётся — это будет конец, крушение.

Хотелось отсрочить этот миг.

Наверное, нужно было ещё утром, на суше, установить мачту, закрепить парус — и сейчас бы его подняли. Чтоб не возиться посреди моря — замерзающим на ветру, перепуганным людям.

* * *

Укутали мотор, как ребёнка.

Выпили водки.

Довычерпали воду.

Залили топлива.

Посидели и выпили ещё по глотку.

Галя долго смотрела куда-то в небо, потом, вроде и не всерьёз, спросила, на Артёма взгляда не переводя:

— Давай застрелимся.

— Ага, а зачем я столько выживал, — сразу же ответил Артём.

Он не выносил таких разговоров, и ответил в той тональности, которая сразу позволила закрыть тему.

…Терпеливо прождали почти полчаса.

Рванули шнур — и мотор завёлся.

Артём захохотал. Галя тоже улыбнулась. Она дала оборотов с таким остервенением, словно чем громче мотор работал, тем лучше.

Понеслись поперёк моря.

С полчаса молчали, вглядываясь во все стороны света.

Потом Артём смотрел на Галю.

Луч невидимого заходящего осеннего солнца на её лице — будто единственный во всём свете.

— И всё-таки, Галь? — громко, чтобы перекричать мотор, спросил Артём. — Куда мы поедем?

Галя перевела медленный, сощуренный от ветра взгляд на Артёма.

— У норвежцев есть зверобойные концессии, и они плавают вдоль Мурманского побережья до горла Белого моря и даже заходят в него. Я надеюсь, что мы их встретим. А ещё на Западном Мурмане живут норвежцы-колонисты. К ним тоже никто не догадывался бежать… Но нам пока рано об этом думать… Не пропустить бы следующие острова…

«Рано, не рано — а вдруг я больше никогда не вернусь в Россию? — удивлённо подумал Артём, — …что я потеряю?»

Он зажмурился на секунду, увидел шмеля на стебле, лошадь, подрагивающую селезёнкой, воронье гнездо, младшего брата, фотоателье на Мясницкой, снеговика у дома, строчку стиха…



Быстро отмахнулся: пена всё.

«Нет», — ответил сам же себе, но снова отмахнулся.

«У женщины нет Родины. Её Родина — мужчина, — говорил на Соловках то ли Василий Петрович… то ли Бурцев… то ли Мезерницкий? Кто-то из них — бывших белогвардейцев и бывших живых людей. — Родина у женщины появляется, когда у неё появляется муж. Или дети. Дети бросают Родину — и у матери снова её нет. Родина там, где сердце ребёнка…»

Кто же это говорил?

Свет небесный располагал хоть к каким-то размышлениям — но чем меньше его становилось, тем нелепей и даже злонамеренней становились отвлечённые мысли: вес их уменьшался с каждым мигом — какая Родина, какой шмель на стебле, какое сердце — одна вода и соль в мире, вода и соль.

— Ты умеешь плавать, Галь? — спросил он, чтобы не молчать.

— Монахи не умели плавать, Тём. Мне тюлений староста сказал. Чтоб не жить ложной надеждой… Монахи не умели, и нам незачем. Тут не уплывёшь. Вода — десять градусов.

Темнота пришла куда раньше, чем ожидалось.

Её словно бы доливали, как из чернильницы. Только отвернёшься — слева уже загустело; переведёшь глаза — а справа совсем мрачно.

Пока был смысл, Артём всё озирался — где же этот чёртов островок…

— Он большой, наш остров? — несколько раз спросил он Галю.

— Я не знаю, — отвечала она, но без раздражения, а тоже в раздумье и волнении.

Настало время, когда темнота приблизилась к ним в упор. Звёзд почти не было видно, одна или две появлялись изредка и вскоре пропадали. Только мотор, и шум ветра, и плеск воды.

Артём всматривался в темноту и время от времени ему мерещился лес — высокие и густые деревья, необычайной величины.

Он вспомнил, как в детстве боялся ночного леса. Какими нелепыми кажутся теперь детские страхи: сумрачные деревья — это покой, это жизнь.

Секирский маяк исчез. Кто бы мог подумать, что его пропажа могла восприниматься как потеря.

Как оказался мал человек, как слаб. И как огромен мир, огромен и чёрен.

Разве эта кромешная ночь могла сравниться с той — когда он закапывал Бурцева, весь в чужой крови?

Что с того, что закапывал — зато в землю, твёрдую землю, на которой можно стоять. И вокруг были люди, хоть и с волчьими глазами, зато всё-таки обладали рассудком — и рассудок мог сподвигнуть их к любому решению.

Например, пощадить Артёма.

К ним можно было обратиться. Поговорить с ними. Рассказать свою жизнь.

«Я не боюсь людей, — подумал Артём. — Я боюсь без людей».

Мысль показалась ему необычайно глубокой, вмещающей невиданные смыслы.

Днём ещё можно было искать солнце и надеяться на него — но на что надеяться в слепоте?

Галя смотрела на компас, поднося его на ладони к самому лицу.

А вдруг они заплывают в огромную раскрытую пасть? Говорят, киты так питаются: раскрывают свой гигантский рот, и всё, что туда вливается, — то и есть китовая еда.

Компас-то этого не знает!

Артём всматривался вперёд до рези во лбу.

— Найди фонарь! — попросила Галя.

Артём сморгнул, сделал попытку пошевелиться и понял, что за последние часы замёрз так, что руки не может поднять.

Едва, как куль, не завалившись набок, он бестолково шарил на полу в поисках фонаря. Так ничего и не нашёл. Да и Галя забыла, о чём спрашивала. Она давила на газ, и мотор был единственным разумным и спокойным существом во всей этой пустоте.

«Я оказался здесь, — говорил кому-то Артём, — посреди холодного моря, с женщиной, которую почти не знаю. Быть может, на ней есть страшные грехи, и рок выманил её в море, чтобы утопить. Я не имею к этому никакого отношения. Я здесь случайно, сам по себе, без должной вины. Я убил отца, но был наказан за это, я ворочал баланы, меня били, пытались зарезать. Я видел смерть и был приговорён к ней, замерзал на Секирке, спал под людскими костями, я слышал колокольчик… о, если бы кто-нибудь сейчас прозвенел колокольчиком — где-то в темноте, — как бы мы устремились туда! Да, Галь?»

Он снова оглянулся на свою — кого? Подругу? Жену? Неведомую женщину с целой неоглядной судьбой за спиною.

Что же способно спасти здесь и сейчас — его, их?

Может быть, стоит произнести собственное имя — вслух: и тогда в картотеке всех человеческих имён произойдёт пересмотр и проверка — да, имеется такой, да, за этим именем стелется пройденная дорожка, а будущего у него отчего-то нет, давайте дадим этому имени, этому кровотоку, этому глазному яблоку право на завтрашний день.

«Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина — рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её. В ней было моё семя — она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Господи?

Никого тут нет — только две судьбы, и две памяти — её и его. Влекутся за лодкой, теряя по пути то одно, то другое — какие-то слова, какие-то вещи, какие-то голоса.

* * *

Пропустили остров? Пропустили? Пропустили?

Ещё бы, как не пропустить.

И что теперь?

Галя сбавила скорость, мотор работал на самых низких оборотах.

Воздух становился всё более остр, колюч, нестерпим.

Стало слышно, как Артём стучит зубами.

— Артём? — позвала Галя.

Видимо, она была теплее одета: её голос ещё звучал.

— Подыхаю, — еле произнёс он, тупо глядя на неё.

— Да ладно тебе, — ответила Галя, — даже и не начали страдать.

— А потому что я настрадался уже! — вдруг, с трудом крепя челюстями каждое слово, остервенело выпалил Артём.

Ему хотелось упасть на дно лодки, свернуться там, заснуть крепко и без снов.

— Отвернись, мне надо… помочиться, — громко попросила его Галя.

Он, еле двигая себя, перекинул ноги через лавку, сел к ней спиною.

Галя отпустила руль, мотор притих.

Она очень долго возилась.

— Что молчишь? — спросила Галя. — Говори что-нибудь. Пой. Не надо молчать. Ищи водку. Там водка есть.

По звуку понял: в черпак Галя делает это.

Как странно: женщина, а из неё льётся жидкость. С чего бы. Кто мог подумать. До сих пор нельзя было даже предположить такого, глядя на Галю.

…Выплеснула за борт.

— Дай мне тоже черпак, — попросил Артём.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram