Обитель читать онлайн

* * *

Нашли удобный заход к пологому берегу.

Артём спрыгнул в воду метра за три от берега: думал, будет помельче, но оказалось почти по пояс, сапоги к тому же невозможно скользили — пока, чертыхаясь, взял эти три метра и потом за верёвку вытянул катер, устал так, словно шесть часов баланы ворочал, — весь дрожал и подташнивало.

Хотя у него и силы были не те после Секирки.

Еле отдышался и весь изошёлся длинной слюной.

Ноги промокли, всё хлюпало и причавкивало под пятками.

Когда заглушили мотор, стало непривычно тихо и не по себе. Словно рокотанье двигателя отгоняло злых духов, а теперь они могли слететься.

Похоже, на острове никого не было.

Артёма знобило, он хотел как можно скорей улечься и как можно дольше спать.

Но сначала, чтоб втащить лодку на берег, пришлось её разгружать. Лазил туда-сюда, словно в дурном сне. Содрал ноготь. Держал палец во рту, как младенец. Из-под ногтя подтекала солёная жидкость.

Галя ушла куда-то по своим делам. Вернулась, когда он в одиночку втянул лодку почти до середины.

— Сползает, — сказала Галя строго.

Если бы Артём ушёл на две минуты по нужде — что давно собирался сделать — лодка бы уползла в море. И они б умерли на острове. Или дожидались бы здесь чекистов, как зайцы, угодившие в силки. Повизгивали бы только от ужаса…

…Пока Галя держала верёвку внатяг, не давая лодке сползти, Артём, почти неживой, ворочал валуны, загоняя их под киль.

«Сдохну… — повторял иногда. — Сдохну…»

Галя выбрала место для сна.

Примус не разгорался.

Артём, морщась от боли — ноготь, чёртов ноготь, — прочистил примус конским волосом, разжёг.

Пошли тёплые волны и запах, — но самого тепла было мало.

— Костёр теперь, — сказала Галя. — Нужен костёр.

Сырой, с залипающими глазами, в хлюпающих сапогах, Артём пошёл нарубить дров — нашёл два деревца, местные берёзки, они стелилась к земле и топору поддавались еле-еле…

Или руки уже не слушались.

Когда Артём вернулся, с ветреной стороны было вывешено одеяло, надетое на две лопаты, и вырыта ямка — чтоб удобнее было разжечь огонь.

Артём, кое-как управляясь с топором, нарубил щепья.

…Появился огонь — это было так радостно, как будто затеплилось само спасение, и его можно было рассмотреть, прикоснуться к нему быстрой рукой.

Они присели у костра, не столько греясь, сколько защищая огонь от ветра.

Артём снял сапоги, один носок сполз — пришлось лезть за ним рукой в сапог — вытащил и не носок уже, а кашу из шерсти и навоза, такой кашей можно, к примеру, маленького чертёнка покормить с ложечки. Сжал в дрожащей от усталости руке, потекло по пальцам густое и склизкое.

Долго и неумело сушился у огня.

Галя наблюдала всё это с иронией — способность к которой, к слову сказать, всегда признак женского ума: Артём откуда-то знал об этом раньше.

Через полчаса Артём застал себя с банкой масла в одной руке и банкой сахара в другой.



Банки эти поочерёдно отдавал Гале, а потом они снова менялись. Ели всё это ложкой, которая стала вся сахарная и масляная. Объедение необычайное — только ложка казалась тяжёлой, как свинцовый половник.

Запивали чаем, Артём, спалив всю пасть, выпил уже три кружки. Во рту болтались ошмётки обгоревшей кожи. Без жалости влезал пальцами в рот и обрывал.

Телу всё равно было прохладно, и время от времени становилось ещё холоднее — как будто чай жёг только глотку и то место посредине груди, где он тёк, остывая уже внизу грудной клетки.

Галя кое-как поставила недопитую кружку чая. Глаза у неё слипались.

— Не спала, — призналась ему. — Нервничала.

— Кто-нибудь убегал… из лагеря? — спросил Артём, прожевав и вытерев губы рукавом.

«Кажется, и правда пока не сдохну…» — признался себе.

— А вот только что, летом… один… — сказала Галя. — Рассчитал, куда идут морские течения, привязал себя к бревну и отправился на нём в путь. До материка.

— И что?

— Выбросило на берег, — сказала Галя не то чтоб сопереживая, но с некоторым сочувствием. — Все кости переломаны, череп разбит так — как будто… молотом били. О скалы, наверное… не успел отвязаться. Или нахлебался до этого… Не знаю.

Осеннее дерево чадило.

Артёму хотелось укрепиться в их удаче, и он снова начал расспрашивать Галю о том, что может случиться с ними.

— Может мотор сломаться, — сказала Галя. — Но у нас есть мачта и парус, и мы… попробуем так дойти тогда. Я немного умею, и Фёдор показывал — у него брат — моряк… И местные монахи учили… Тюлений староста — он тоже учил… Ещё может начаться шторм. В таком случае мы утонем — и нас опять же не найдут, — как умела, засмеялась она, — …хотя через день-два мы, наверное, пойдём неподалёку от западного берега, чтоб в случае чего можно было попытаться прибиться…

Артёму очень сильно захотелось поцеловать её в губы, обнять: как сестру.

Она не столько видела, сколько чувствовала его по-детски удивлённое и неожиданно радостное состояние — и заразилась им, и снова чему-то засмеялась.

На радостях Артём сходил поискать чего-нибудь на растопку, бродил в полной темноте, упал несколько раз.

«Хоть бы одна сосна», — думал Артём, представляя, как разгорятся ветки. Но откуда сосна на этом пятачке посреди моря, что ей тут делать, о чём думать.

Набрёл на ещё один куцый куст, порубил-поломал его, в темноте даже не понял, что это такое.

Торопливо возвращался обратно на еле живой, трепещущий огонёк, как будто там была защита и оберег.

Ноги не слушались.

Буруны перекатывались через отмель; задувало в лицо; и если лицо прятать — мстительно задувало снизу.

Галя настелила на землю брезент, а на него одеяло, сверху укрылась дождевиком, Артёму оставила другой.

Она лежала головой к самому огню. На голову надела будённовку, завязав под подбородком, — стала такая смешная. Смотрела на него плывущим, слипающимся взглядом.

— «В синем и далеком океане… где-то возле огненной земли…» — пропела Галя. — Ложись скорей.

У Артёма едва слышно заныло под ложечкой.

«Может быть, я правда её люблю? — подумал он, очень бережно взвешивая свой вопрос в голове, чтоб не спугнуть его своим же, из прошлой жизни, зубоскальством. — Люблю? — ещё раз повторил он, беззвучно произнеся это слово, чтоб почувствовать его на губах. — Или как в моём случае называется то чувство, которое у людей зовётся „любовью“?..»

Он досы́пал веток к огоньку.

— А мы куда бежим? — спросил он, заползая под свой дождевик и чувствуя, что речь ему едва даётся.

— А я ещё не решила, — тихо сказала Галя, тоже еле добредая к нему сквозь свою полудрёму и усталость, но тон всё равно был такой, словно она выбирала, в синематограф им отправиться завтра или в театр. — Все, кто бежит, — бегут в Кемь. И оттуда стараются уйти в Финляндию. Нас тоже будут там искать, наверное… Но мы плывём в другую сторону. Может быть, дойдём прямо до Финляндии морем… Это двести вёрст. Может быть, сменим курс и высадимся на берегу под Архангельском… Или где-нибудь в тех землях. Может быть, поплывём до самых Норвежских вод… не знаю… Я не понимаю, насколько тут хватит топлива. У нас ещё три бака… Я забрала у техника, который… разобрал наш самолёт на сто железок… Но можно, говорю… под парусом… давай спать…

Неровным, но таким родным движением она подняла свой дождевик: иди ко мне, Тём.

Он из последних сил засмеялся.

— Что такое? — спросила она, не открывая глаза и путаясь в слогах.

— Эта будённовка твоя… Я не могу. Как будто с красноармейцем из надзорной роты лёг поспать…

Галя сделала движение, чтоб отстраниться, но больше для виду, из строгости.

Артём обнял её и не пустил.

Они тут же уснули.

* * *

Спал трудно — будто сам сон стал работой. Непрестанно, как зуб, ныла какая-та часть сознания: надо вставать, надо плыть дальше, надо вставать, за нами уже погоня, нас видно с маяка на Секирке, нас заметили и…

В страшном и сумбурном видении красноармейцы подплывали к их островку на лошадях — чтоб их не было слышно. Лошади фыркали и поднимали вверх головы с красными, безумными глазами, красноармейцы скалились…

Скорей разбудить Галю, отползти — они могли их не заметить. Но лодка! Куда деть лодку! Её можно очень быстро утопить… Да!.. Он побежал — на длинных, шатких ногах, словно нарисованных совсем маленьким ребёнком, держащим карандаш в кулаке, — к моторке, сталкивая её в море, — и лодка сразу же ушла под воду… «Что ты делаешь?» — закричала Галя вне себя от ужаса.

Артём проснулся с тяжёлой головной болью: как будто промеж бровей, на лоб, приклеили что-то чуждое, клейкое, занудное — и хотелось сорвать, содрать это.

В голове плотно стоял шум моря.

Галя уже не спала — лежала, похоже, не в силах выбраться из-под дождевика. Лицо её было хмурым, подурневшим.

— Сколько времени, как ты думаешь? — спросил он; слюны во рту не было.

— Начало пятого, — ответила Галя тихо и недовольно.

У неё были часы на груди под кожаным плащом, Артём видел, как она их вытаскивала вчера.

— Давай водки, что ли… — предложил Артём, — весело будет.

Галя посмотрела на него и вдруг усмехнулась.

«Ну, слава тебе господи, — подумал Артём, — а то куда мы в таком настроении…»

Взял и сказал ровно то, что подумал вслух.

— Подай водки-то, — сказала Галя, потягиваясь, — …сударыне-барыне…

Вчерашний костёр выглядел неопрятно, словно его кто-то съел и потом срыгнул чем-то осклизлым на то же самое место.

Артём нашёл фляжку. Галя отпила и вернула. Принимая фляжку, он наклонился и поцеловал Галю в щёку возле губ. Щека была солёная, губы мокрые.

Галя недовольно взмыкнула: мешаешь проглотить! — и тут же вытерла лицо ладонью: то ли от поцелуя избавилась, то ли от водки на губах.

Артём не обиделся.

Чуть повеселевшие, собрали вещи. Загрузились почти что с задором. Неторопливо заправились. Артём с нарочитым кряком сдвинул валуны.

Мотор начали заводить уже в море, оттолкнувшись от берега.

Он завёлся с третьего раза — не успели толком напугаться.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram