Обитель читать онлайн

Куда они направятся, Артём забыл спросить; да и не очень хотел: куда бы они ни плыли — их будут догонять, и догнать должны, потому что на Соловках очень многие говорили про побег, но никто вроде бы не убегал, и всех возвращали, и убивали здесь, и объявляли о том на вечерней поверке, но чаще убивали ещё по дороге.

Артём вышел на соловецкий белый свет, колено его немного поджило, ухо болело меньше, тело дышало и просилось жить, как собака на привязи просится погулять с хозяином, покусать травки, понюхать воздух, полаять на белку.

Только сил было мало и рассудок на Секирке выморозило: всё воспринималось медленней, глуше.

Он выглядел как обычный лагерник — зарядьевская выправка его пропала, глаза поутихли, гонор поистратился, походка стёрлась — Артём будто сменил козырную масть на некозырную, тайного туза в рукаве на битую мелочь.

Как всякий до костей пуганный соловчанин, Артём шёл с чувством своей неизбежной заметности.

Казалось, что идущий навстречу чекист сейчас его остановит и спокойно спросит: «Ты на причал, а потом в побег?» — и придётся ответить: «Да», — а как же ещё?

Два красноармейца на площади смеялись, глядя на Артёма, наверняка один другому говорил: «Смотри, вон шакал в женской кофте — бежать собрался!»

«А что, правда женская кофта?» — равнодушно подумал Артём.

Пост у Никольских ворот выпустил его беспрепятственно, хотя он так и не придумал, что сказать, если спросят: «Куда?»

Артём шёл к причалу и чувствовал, что за ним уже идут двое с винтовками, чтоб хлопнуть его где-нибудь возле женбарака, и уже никакая мать не придёт к нему — погнали давно твою матушку, глупый паренёк, домой, посмотрела на тебя — и хватит, дальше сам — уже вырос, уже в состоянии забраться в свой гробик и накрыться крышкой.

Оглянулся: пусто.

Бухту Благополучия он помнил хорошо: здесь в начале лета трудился грузчиком.

Справа стоял женбарак, деревянное здание с окнами, недавно покрашенными белой краской, и оттуда слышались голоса бывших каэрок и проституток. Когда он тут работал грузчиком, эти голоса сначала казались приятными, а потом всё больше утомляли.

Причал был пуст, бригада из нескольких лагерников сидела неподалёку и дожидалась десятника.

Галю Артём увидел сразу: она сидела в катере, одна, очень спокойная. На дощатых мостках стоял красноармеец и что-то у неё спрашивал, она отвечала — ветер дул в другую сторону, и Артём разговора не слышал.

Красноармеец, почувствовав движение досок мостка под ногами, оглянулся на Артёма.

— А тебе какого тут? — спросил он грубо, хотя на лице ещё плавала улыбка, оставшаяся после общения с Галиной.

Красноармеец был красив, голубоглаз, нос прямой, тонкий, губы розовые, кожа смуглая, на щеке порез — только что брился; и даже порез красивый.

— Это со мной, — сказала Галя, слишком крепко держась за борт.



На самом носу катера был навес, образовывавший конуру, сейчас полную запакованными вещами.

Красноармеец посмотрел на Галю, словно ожидая убедиться, что это шутка, и ещё раз снова на Артёма — с неприязненным интересом.

— Новый механик, что ли? — спросил он, не сводя глаз с Артёма и его изуродованной физиономии.

Галя уже ничего не отвечала, но привстала — и то оправляла ремень, то трогала кобуру. Катер покачивался. На Гале был длинный, не по росту, кожаный плащ, в котором она казалась полной и оттого неловкой.

Артём обошёл красноармейца, и с обмякшими ногами, с провалившимся куда-то дыханием неловко перелез на борт. Сердце билось — словно катилось с горы и должно было вот-вот упасть в воду и быстро осесть на дно.

— Погоди, — сказала ему Галя, глядя на него злыми глазами; только сейчас Артём заметил, какая она бледная. — Швартовы…

— Сиди, остолопина, — сказал красноармеец насмешливо, отвязывая верёвку и отпуская катер.

Артём стоял в полный рост, ожидая.

Красноармеец бросил верёвку ему прямо в лицо, нарочно — хвостом очень больно попало по уху — причём отдалось в глаз: так, словно он висел на жилке, протянутой от уха, и сейчас эту жилку резко дёрнули.

Тут что-то лопнуло в Артёме.

— Береги гражданку комиссаршу, шакалья харя, — сказал красноармеец, осклабившись.

«Ах ты урод! Образина!» — зажмурившись от боли, взбешенно подумал Артём; поймав верёвку и толкнув катер от берега, сам от себя не ожидая, сквозь зубы, прорычал:

— Я тебе глаза высосу, блядь ты гнойная! Я тебе кишки все вытяну через рот, с-с-сука! — он замахнулся верёвкой, которую держал в руках, на скалящегося красноармейца, и тот, хотя понимал, что верёвкой его уже не достать, дрогнул — и от собственного мгновенного и позорного испуга взбеленился.

— Стоять! — заорал он вне себя, глядя на то на Артёма, то на Галю и скидывая винтовку с плеча. — Давай сюда этого шакала!

— Отставить! — вдруг закричала Галя ещё более звонко и властно: Артём и представить не мог, что такая сила и такое озлобление может таиться в этой и без того не слабой молодой женщине. — На место, мразь! Вернуться в расположение конвойной роты!

Красноармеец осёкся, но винтовку так и держал наперевес, шевеля кривящимися, словно пришитыми к лицу чужими и неприжившимися губами.

Галя резко дёрнула Артёма за пиджак: быстро назад, дурак.

Она с первого раза завела мотор — движения её от тяжёлой одежды были неловкие, но, видимо, помогла пронзительная злость.

— Ты ещё и катаешь его? — крикнул красноармеец сквозь рокот мотора удаляющейся лодке. — Может, ты ещё сосёшь ему, комиссарша? Я доложу за вас! Псира паскудная!..

И ещё что-то орал, потрясая винтовкой, но уже было не слышно.

Лагерники, сидевшие на берегу, смотрели на всё это: кто с кривой улыбкой, кто с испугом.

* * *

Поодаль катера, вослед ему, недолго плыл тюлень, пропадая и выныривая, словно дразнясь и забавляясь.

У Гали по лицу текли слёзы.

Артёма трясло минуту, две, три.

Потом дыхание вернулось, изуродованное сердце становилось на своё место.

Он оглянулся на монастырь — там уже должны бы запускать в небо ракеты — побег! — но ничего подобного не происходило.

Даже люди на берегу, пока их было видно, так и сидели.

С моря, в утреннем свете, монастырь походил на сахарный пряник.

«Жуйте сами, все зубы об него обломаешь…» — сказал Артём, хотя не чувствовал никакой бравады вовсе, а только муторный комок в груди.

— Я ненавижу… — тихо бормотала Галя. — Я ненавижу их всех… Надо было застрелить его. Зачем я… Подонок. Ненавижу.

Артём смотрел то на Галю, то на воду. Вода была холодная, страшная.

Потом снова на Галю. На лице её перекатывались желваки, отчётливые, как у мужчины.

Она давила на газ так, что лодка взвывала и подпрыгивала, рискуя развалиться. Правая рука до белизны в тонких и не очень длинных пальцах сжимала и удерживала руль — железную палку, нацеленную Артёму в грудь.

«Кто эта женщина, Артём? Ты не знаешь?» — спросил себя искренно и просто.

Галя смотрела вперёд — правя лодкой и не оглядываясь.

У неё были бобровые нарукавники, из того же зверя красивые верха на сапогах.

Через несколько минут Артём твёрдо понял, что их не нагонят сейчас же, и теперь придётся как-то жить в этой лодке, что-то делать, играть в игру, что они уплывают и никто их не поймает… На это нужно было искать силы.

…Монастырская громада скоро потеряла в объёмах и весе, стала мельче, легче — мир вокруг оказался огромней. А раньше виделось наоборот — маленький мир и неподъемная махина монастыря.

Прошло совсем немного времени, и монастырь увиделся мелкой кляксой на берегу. Подними вверх указательный палец, и монастырь, как клоп, помещается под одним ногтем.

Но Артёму и в голову не пришло посчитать себя свободным. Каким ещё свободным — посреди этой воды вокруг, под этим тяжким небом, даже не торопящимся за ними, — а недвижимо зависшим над головою.

«Может быть, упросить её свернуть на Лисий остров? — с невыносимой жалостью к самому себе и с нелепой надеждой подумал Артём. — Заедем, там Крапин, он обрадуется. Баню затопит. Лисий повар пирог испечёт… Праздник будет… Галю отдам Крапину, пусть пользует её. А меня хоть бы и в лисью квартиру — я и там смогу жить. Буду жрать из лисьей кормушки и пасть подставлять безропотно под облатки от глистов…»

Артём снова посмотрел на Галю и едва удержал себя, чтоб не произнести всё это.

Понял, что невозможно.

Ничего не изменить, мамочка. Я поплыл в обратную сторону.

Мотор громыхал.

Артём с удивлением смотрел на железный короб: и что, ему можно доверить две человеческих души? Он дотянет их до острова, до материка, до чужеземных вод? — куда они там собрались… Как на это можно надеяться? Мотор неизбежно должен был сломаться с минуты на минуту.

Очень скоро Артём стал замерзать и бессмысленно отворачивать ворот пиджака.

— Здесь, — ткнула Галя ногой в тюк на полу катера, — одежда. Скорей оденься. Греться уже будет негде.

Промучившись с пару минут, Артём развязал тяжёлый тюк.

Внутри оказалось много вещей.

Чекистская куртка на тюленьем меху — Артём немедленно влез в неё, со звериной заботливостью о себе. Чекистская кожаная кепка с ушами тоже пошла в дело. Перчатки! Зимние… очень кстати.

Ватные штаны… Что ж, хорошо. Чертыхаясь, снял сапоги и с трудом натянул, поверх своих штанов, ещё и ватные.

Стал внушительный, крупный — а то на фоне Гали смотрелся совсем тщедушным, завшивленным подростком.

Неожиданно стало спокойнее.

Голову продувало встречным ветром.

— Там что-то дребезжит впереди, — сказала Галя, — посмотри.

Перелез ближе к носу, чтоб разобраться в запасах: всё занятие.

Баки с топливом. Весла и уключины к ним. Крюк. Фонарь. Топор. Ведро. Черпак. Якорь. Две короткие лопаты. Нож. Тесак. Примус. Бинокль. Одеяло. Крепко перекрученный пакет с чем-то тяжёлым вроде гвоздей. Пакля.

Что-то перекладывал заново.

Несколько буханок хлеба. Ящик тушёнки. Ящик рыбных консервов. Два дождевика. Рогожа. Несколько фляжек — Артём потряс их — внутри что-то было.

Оставил часть вещей неубранными на место: будет ещё время ими заняться.

Посмотрел на Галю — с максимально возможным удивлением и даже уважением, на которые был сейчас способен: она готовилась!

Галя не поняла взгляда и крикнула:

— Водка. Выпей, если хочешь.

— А ты? — спросил, подняв фляжку.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram