Обитель читать онлайн

Артём облизнулся, вроде как пожал плечами — и безошибочно нашёл ту часть стены, что была особенно тепла — видимо, где-то с той стороны стены имелась печь.

Он уселся прямо на пол и прижался спиной к почти ещё горячей поверхности.

— Ещё минута, и я стану живой, — пообещал он, отчего-то не в силах поднять глаз на Галю и глядя ей на колени и живот; и добавил слово, которое вообще не очень любил и никогда не говорил. — Прости.

Галя была в коротком осеннем пальто и длинной серой юбке, с несколькими грязными каплями на подоле, руки держала в карманах.

— Тебя там били? Что с тобой? — спросила она тихо и присела рядом на корточки; это её движение — аккуратное и по-женски выверенное, очень красивое, вдруг сделавшее очень зримыми, хоть и оставшимися под юбкой, её колени, линию бедра, — оно, если и не вернуло Артёму ощущение возможности какой-то иной, мирной, не обещающей боли телесной жизни, то хотя бы напомнило о её существовании.

Он поднял руку и пальцами, непослушными и растопыренными, как грабли, коснулся её колена.

Галя быстро посмотрела на дверь: закрыла ли? — хотя именно этим очень добросовестно занималась меньше минуты назад.

Артём убрал руку, таким же медленным движением: пронёс сквозь тёплый воздух свои пальцы, как лапу животного.

— Я не могу тебя больше к себе в кабинет привести, — сказала Галя. — У меня и кабинета нет.

— Как? — не понял Артём.

Она быстро куснула себя за нижнюю губу и наконец позволила себе совсем долгий взгляд — глаза в глаза Артёму.

— Ты любишь меня? — спросила она.

Артём был не в состоянии сейчас осмыслить всё то, что стояло за этим вопросом, что предшествовало ему и что могло за ним последовать. Отвечать на него — после непрестанного полуобморочного холода, после колокольчика и сватовской улыбки полоумного чекиста, после кулёшика и голубиных рук подростка, после Афанасьева с оторванным чубом и Гракова, подвывающего на печке, после утреннего, поломанного и кривого тела владычки, его незакрывшегося глаза, после самого сна — заваленного мужиками, их смрадом, их пятками и хилыми задами, их костлявыми спинами и острыми коленями, после кислой, предназначенной не для кормления, а для умерщвления всего человеческого баландой, после воплей «Я пробовал человечину!» и «Я снасиловал сестру!», после святого, который осыпался известковой пылью, после того, как Артёма убивали и случайно не добили несколько часов назад, — отвечать на вопрос было нечем: не находилось в языке такого слова.

Артём не в силах был даже моргнуть в ответ.

— Ты приезжала на Секирку? — спросил он.

— Да, — с жаром ответила она. — Я была… Я сначала вообще не знала, где ты, и не могла никак узнать… Потом приехала, а там эта хамская свинья…

— С колокольчиком?

— С чем?.. А, да, у него колокольчик на столе, зам. начальника отделения Санников… Пришлось вернуться сюда, и…



— А я знал это. Что ты приезжала… И что меня возьмут в духовой оркестр.

— Откуда? Тебе сказал кто-то?

— Нет, никто… не сказал. Почему у тебя нет своего кабинета?

— Не важно, — сказала она. — Потом. Мне надо уезжать отсюда, понимаешь? — Она помолчала. — Позвонил Фёдор, — объяснила Галина. — И предупредил, что будет проверка… и на меня есть… документы и доносы. Мне тут нельзя быть. Я и сама это знаю. Может закончиться всё очень плохо. Что меня… не знаю… переведут из отдела в женбарак. Чёрт.

Артём, блаженно прикипая спиной к стенке, спросил, совсем не обижаясь — зачем обижаться, когда так тепло и молока напился:

— Ты меня привезла попрощаться, Галя?

— Мы можем убежать, — сказала она твёрдо и с той бездумной остервенелостью, которая заменяет женщинам решительность. — Только надо сейчас же. В ноябре будет поздно — холода придут. Ты… в силах? Иначе тебя убьют здесь, Тёма.

— Да, — ответил он, имея в виду, что — убьют.

Выбирать ему было не из чего.

— У тебя что, зуб болел? — спросил он, и если б руки его не были столь искривлены — он бы погладил её по щеке.

Она провела двумя пальцами от скулы до своего красиво вырезанного подбородка.

— Заметно? — спросила.

Она была огорчена, что заметно.

— Нет, — честно сказал Артём.

* * *

Галя велела идти ему в больничку, чтоб его осмотрел доктор Али, пообещала договориться.

Она ушла первой, Артём ещё минут пятнадцать сидел у стены в гримёрке — появились артисты и музыканты, ходили вперёд-назад, на нового человека посматривали, но кто такой не спрашивали.

Ему было всё равно.

Артём вдруг ощутил себя псом, которого допустили к людям — но никто не знает, что у него не уме. Вот прошуршали мимо юбкой. Вот зашёл кто-то в калошах, наследил, голос неприятный — может, укусить?

Кажется, задремал.

…Вовремя очнулся, с кряхтеньем поднялся, пошёл к больничке — снова заметил, что во дворе стало куда меньше людей, чем в прежние времена, — новый начлагеря по новому мёл.

Гали уже не было, но с бородой доктора Али столкнулся у самого входа — тот по описанию определил своими вишнёвыми глазами, что это к нему.

Быстро осмотрел Артёма, трогая его очень сильными и очень большими пальцами, сразу же заключил со своим характерным акцентом:

— Переломов нет, положить не могу, иначе меня накажут. Но одну ночь отлежаться дам. И поешь, сколько хочешь.

Настроен он был по-доброму и, похоже, говорил правду.

Артёму выдали чьи-то старые сапоги. Накормили в кухне лазарета, одного — на этот раз неспешно и упрямо он съел четыре порции пшёнки, целую гору заплесневелых объедков хлеба — отирая плесень рукавом, и выпил кружек двенадцать кипятка.

Наконец согрелся, но никак не мог довериться этому чувству — и хотя сидел на прогретой кухне в тёплой кофте и в пиджаке, озноб нет-нет да и проползал вдруг то от поясницы к шее, словно кто-то проводил холодным языком по позвонкам, то тем же языком лизали от пупка до подмышки, через левую грудь, а ещё неожиданно начинали мёрзнуть ноги и в паху леденело.

— Пшёнки больше нет, — сказал забежавший на кухню доктор Али. — Мыться пойдёшь?

Артём всмотрелся в его смуглое, губастое лицо — большие белки глаз, мясистые уши — этот человек замечательно умел быть и дурным, и хорошим, и борода была то страшная, то добрая.

Артём поднялся — и его повело вбок.

— Поспать надо, — с несколько деланной заботливостью сказал доктор Али, Артём сразу вспомнил владычкино «Какой я хороший поп!». — Я дам место после душа. Или ещё поешь, а потом спать? Треска осталась.

— Ещё поем, — сказал Артём. После каждого слова рот его слипался, и приходилось делать усилие, чтоб его раскрыть.

…Одежду он снимал с некоторым сожалением и опаской: а ну как оставишь — и унесут? Кофта же.

Придерживаясь за сырые стены, встал под первый же дуршлаг, врубил воду, на него полил почти кипяток — но он, выругавшись, стерпел и остался стоять, чувствуя, как славно быть обваренным, ошпаренным, с облезшей кожей, с лопнувшими в кипятке глазами… больное колено саднило — Артём нарочно подставлял его под воду… медленно скоблил себя пальцами, сморкался, лез себе в уши, одно сильно ёкало, когда к нему прикасался, но он всё равно лез… мочился, не трудясь помочь себе рукой или убрать ногу, на которую попадало… набирал полный рот горячей воды и, не в силах плюнуть, так и стоял с раззявленной пастью, а из неё текло…

Шатаясь, вышел из душа, кое-как вытерся — рукавом своей рубахи, за неимением полотенца. Снова спустился на кухню, там его уже ждала миска с треской, съел и треску, недосолёную, разваренную, невкусную, несвежую — обильно посыпая солью из плошки, собирая распавшиеся куски, радуясь и смакуя — хотя глаза слипались и он засыпал прямо на табуретке.

У дверей ждал бывший трудник, Артём его помнил, они когда-то виделись здесь.

Без слов догадавшись, что трудник прислан затем, чтоб показать койку, Артём встал и тяжело побрёл за ним вслед, и когда увидел свою лежанку — заснул тут же, хотя ещё несколько шагов шёл до неё, и потом даже снял сапоги, и ещё, быть может, что-то сделал, но вспомнить об этом уже не смог бы никогда.

Он проспал до самой полуночи: в полночь, или около того, открыл глаза, тут же вспомнил, о чём ему вчера говорила Галя, испытал приступ страха — детского, огромного, сводящего ноги, но вместе с этим не забыл потрогать рукой, на месте ли сапоги, — сапоги были всё там же, — и благостное счастье одинокого сна, под покрывалом, в натопленной комнатушке лазарета, — оказалось куда сильнее любой маячащей в завтрашнем дне погибели; рядом стонали больные, кто-то звал сиделку, но от этого стало ещё спокойней и маревней, и Артём забрался с головой куда-то в глубину, в нору, в собственное тепло, в детство, в материнскую утробу, в отцовский живот, в далёкое и надёжное, как земля, сердцебиение и смутноразличимое полузвериное бормотание прародителей, донёсших его суматошную, смешную жизнь из лесных, меж чудью и мордвой, дебрей, из-под печенежского копыта, половецкого окрика, из путанных перепутий меж Новгородом, Киевом, Суздалем, Рязанью и Тьмутараканью, из-под татарского меткого глаза, смуты и чумной заразы, стенькоразинских пожаров, через год на третий неурожаев, из-под копыт опричнины, петровской рекрутчины, туретчины, неметчины, кабацкой поножовщины, бабьего бесплодья, засухи и половодья, водяного, лешего, конного, пешего, порки на конюшне, соседской злобы, любого из его рода, застрявшего по пути на Божий свет посреди утробы, — донёсших вот сюда, на Соловецкий остров.

Артём спал, зажмурившись изо всех сил, и во сне словно бы летел на узкой лодке по стремительной и горячей реке своей собственной крови — и течение этой крови уводило его всё дальше во времена, где на одном повороте реки тянули изо всех сил тетиву, но перетягивали ровно на волосок — и стрела падала за спиной его праотца, а на другом повороте — стреляли из пушек, но во всякое ядро упирался встречный ветер, и оно пролетало на одну ладонь мимо виска его прадеда, а на третьем повороте — его прабабка, ещё когда была в девках, а верней — в детках, скатилась, ей и двух лет не было — с порожка, пока все были на покосе, и уползла ровно настолько, чтоб не сгореть, пока заходился и разгорался огонь в избе, а на четвёртом повороте — прабабка этой прабабки не умерла от родильной горячки после первых родов, ей оставалось родить ещё семерых, и седьмым был прямой предок Артёма, а на пятом повороте — прапрадед его прадеда на берегу косил траву, совсем ещё пацаном, утомился, заснул, получил смертельный солнечный удар в затылок, мог бы и не проснуться, но его нерасторопного соседа толкнул назойливый ангел под руку, и тот пошёл на ту же полянку, сам не зная зачем, и прапрадеда прадеда нашёл, и разбудил, и держал под грудки, пока тот блевал в свежепокошенную траву, и на всех остальных поворотах вся остальная многолицая и глазастая родня Артёма тоже тонула, опухала с голода, угорала, опивалась, была бита кнутом, калечена, падала с крыш и колоколен, попадала под лошадь, пропадала в метелях, терялась в лесу, проваливалась в медвежью берлогу, встречалась с волчьей стаей, накладывала на себя руки, терпела палаческую пытку, но всякий раз не до самыя смерти, — по крайней мере, не умирала ровно до того дня, пока мимо не проплывала лодка Артёма, — и только после этого возможно было сходить под землю и растворяться в ней.

Приход его в мир был прямым следствием череды несчётных чудес.

Сделав полный круг по всему своему телу, Артём возвратился ровно в то место, откуда выплыл, в тот же день под тем же небом, в ту же больничную койку, — и открыл глаза.

Галя велела ему переждать утреннюю поверку и прийти на причал. Документ на проход через Никольские ворота она ему выдала.

Артём, ещё лёжа под покрывалом, нашёл в пиджаке документ и достал: документ должен был доказать, что вчерашний поспешный разговор — не морок.

Кажется, он уже терял такую бумагу и нашёл её потом в дровне… но вот только принесла ли ему счастье эта находка, Артём не помнил.

И вспоминать не желал.

На причале они с Галиной должны были сесть на катер и якобы отправиться на острова архипелага: имелась соответствующая путёвка.

Артёма в этом катере вообще не должно было оказаться — но его и не стали бы некоторое время искать, во всяком случае, не сразу. Потому что из штрафного изолятора на Секирке заключённого Горяинова вернули в лагерь, с переводом в артистическую роту, а командиру этой роты Галя дала липовую справку, что Артём Горяинов не в состоянии приступить к артистической работе и по болезни направлен в лазарет. Что до доктора Али — тот был уверен, что лагерник, проспавший полтора суток на одной из лежанок, знает, куда ему надо, и дела до него не имел вообще, потому и не оформлял его, а положил на ночь по блату — вернее, по Галиной просьбе — и дело теперь имел он только до Гали.

Механика, который мог управлять катером, Галя отправила в ремонтные мастерские перебирать старый мотор. Катером умела управлять она сама: по крайней мере, так сказала.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram