Обитель читать онлайн

Если собака останавливалась, её тут же погоняли красноармейцы, радуясь своей нехитрой забаве.

Никто в церкви догадаться об этом не смог.

На холодную железную печку возле входа забрался Граков и сидел там на корточках, обняв трубу. Он обезумел и возможности вернуться в мир уже не имел.

Причащаться Артём не пошёл.

Руки его были сухи, сильны и злы, сердце упрямо, помыслы пусты.

* * *

Самой чёрной ночью над спящими раздался огромный колокольный звон — один удар и долгий, на много вёрст, гул.

Дул тяжёлый ветер, с почти равномерными замахами — словно кто-то подметал Соловки.

Человеческий штабель так слежался, что никто не поднялся и даже не смог перекреститься, хотя каждый знал: колокольня пуста, и нет там ни звонаря, ни колокола, и взяться им неоткуда — потому что лестница наверх завалена и забита.

Утром все вставали тихие, с лицами запаренными и чуть помятыми, но глазами чистыми, полными влаги, — как бывает после бани.

Никто не спешил к своим нарам, все так и стояли посреди церкви, глядя вверх, словно ночной гул ещё не кончился.

— Россия — приход Иисуса, — сказал за всех батюшка Зиновий; указав рукою вверх, добавил, — там маяк. Свечечку Бог засветил нарочно над нашей головой, чтоб лучше видеть. Одна беда — мы дрыхнем, а только бодрствовать нам надо, ибо никто не знает, когда придёт Сын Человеческий! Слышь, владычка?

Владычку угораздило лечь в последнюю ночную пересменку на самый нижний ряд.

Поверх оставалось ещё три слоя — пока разгребли чужие ноги и руки, стало ясно, что владычки уже нет — задушился.

Тело у него стало тонким, надломанным, смешным, как у подростка. Веснушки на руках позеленели.

Один глаз он закрыл, а вторым присматривал — и взгляд его был неутешителен и скуп.

Артём присел, погладил владычку по голове. Волос оказался жёсткий, грязный, неживой — как старую варежку приласкал.

Он понюхал свою руку в надежде услышать знакомый запах сушёных яблок, но тут же увидел ползущего по ладони клопа: с мертвеца перепрыгнул.

Поспешил к своим нарам, уже зная, чем займётся, — в один рывок наверх — вытащил ложку и за несколько взмахов исполосовал на части лицо своему князю, помешав нескольким лагерникам, которые в эту минуту молились святому.

…Глаза поддавались хуже всего — и Артём выдолбил их острым концом ложки.

Уши стесал по одному. Губы стёр. Волосы повыдирал клок за клоком.

Над телом князя, на широких его плечах больше не было головы: хоть подставляй любую, как в фотографии на Мясницкой улице.

Работал быстро, ярясь и скалясь.

— Бог ты мой… — выдохнул кто-то из стоявших внизу. — Креста на нём нет…

Взвизгнув, схватил и потянул Артёма за подштанники батюшка Зиновий.

— Они… они лежат под извёсткой, как трава и ягода под снегом… хранятся и ждут… ждут своего часа… как же тебе пришло в голову твою, поганец, раскопать их… и уродовать?.. как же?..



Безо всякого усилия Артём сбросил его слабую старческую руку, но на помощь священнику пришло сразу несколько других рук, торопливых и жадных. Ухватиться Артёму было не за что — неожиданно для себя самого он повалился спиной назад, это казалось ему почти смешным — он не боялся никого из лагерников и чувствовал себя сильнее любого из них в отдельности, что они могли ему сделать?..

…но для начала Артёма просто не стали ловить — сковырнув его с нар, все вдруг, не сговариваясь, отстранились, и он с хрястом в рёбрах и красными брызгами внутри черепной коробки грохнулся на бок, прямо об каменный пол, не успев собраться… одновременно почувствовал звонкий ожог в колене, оказавшемся связанным с мозгом доброй сотней стремительных телеграфных линий, пробивших острую брешь в сознании: ужас, ужас, ужас, шлём срочную молнию, сто молний — тут боль, болит, больно!

Но этого всем показалось мало, одна рука вцепилась Артёму в ухо, другая в бок, чей-то мосластый кулак тыкал, примериваясь, в бровь… он попытался встать, но его вдавили назад, пнули в грудь, наступили на живот — только обилие слабых и промёрзших до неловкости и зябкой суетности людей мешало немедленно разорвать его на части.

Напуганный Граков вновь залез на печку, взвыл оттуда, пряча глаза в ладонях.

— …Нераскаянный!.. — вскрикивал Зиновий. — Гниёшь заживо… Злосмрадие в тебе — душа гниёт!.. Маловер, и вор, и плут, и охальник — выплюну тебя… ни рыба ни мясо — выплюну!

«…Выплюнешь, ага, — успел подумать Артём, точно понимающий, что его сейчас убьют, хотя от этого ему не становилось менее забавно и смешно, — а рыбу и мясо не выплюнул бы, сжевал бы…»

Исхитрившись, Артём, вывернулся и лёг лицом вниз, постаравшись прикрыть башку руками — его толкали, клевали, долбили, топтали, месили, щипали, тёрли, трепали, кромсали, кусали, надрывали, растаскивали по куску…

— Владычка! — позвал он плачущим, но чуть дурачащимся голосом — ему стыдно было кричать всерьёз. — Убивают!

Владычка смотрел своим глазом и не шевелился.

— Эй! — раздался уверенный голос. — Хватит, эй, русские!.. Что творишь? — это был Хасаев.

Артём ощутил, что терзающих его рук стало меньше, но Хасаев всё равно не справлялся — он крикнул дежурных, но те, кажется, не поспешили на помощь.

Зато в толпу влез беспризорник и, не забывая кричать то «Ам, кулёшика!», то «Куада, а мне?» — вцепился уродливой своей рукой — ладно бы пятью — четырьмя пальцами — Артёму в едва отросшие волосы, соскабливая кожу с его головы под свои грязные ногти, — как будто Артём и был этим, наконец обнаружившимся, кулёшиком, который нужно было поделить.

Кричали так, словно все расползшиеся вчера гадкие грехи сползлись в Артёма и заселились в нём, — а значит, могли вернуться к любому из его соседей: кому в ухо юркнуть, кому зарыться в пупок, кому в ноздрю нырнуть.

…Этого нельзя было допустить — чистоту души надо стеречь и охранять…

«А ведь правда забьют!» — ещё раз, всё с тем же почти даже смешливым чувством, понял Артём.

Только сердце прыгало внутри его, как отдельное, живое и несогласное: тебя, может, и убьют, а меня? меня за что? пусть тебя бьют, а меня выпусти!..

Не хватало лишь одного сильного удара куда-нибудь в темя, чтоб жизнь отцепилась наконец и понеслась — теряя на лету последние перья, со слезящимися глазами, с лёгкими, полными нового воздуха.

Ангел Артёма сидел на его нарах, пересыпал наскобленную извёстку из ладони в ладонь, как дитя в песочнице.

— Шакалы, мать вашу, по местам! — заорали красноармейцы. — Быстро, бля, шакалы!

Кому-то угодило в спину прикладом, кому-то в пузо сапогом.

Артёма оставили вмиг — он лежал один, так и держа руки на голове, прилипшие к вискам и затылку, оттого что всё было в крови.

— Куда спешим? — спросил чекист в своей кожанке, оставшийся стоять у входа со своим колокольчиком — верно, побоялся его поранить и разбить в сутолоке. — Разве мы плохо вас лишаем живота? Думаете, мы сами не успеем, если вы не поможете, граждане?.. В конце концов, есть какой-то порядок, очередь — зачем толпиться?

Голос его снова выдавал хмельную и оползающую улыбку — белое с пюсовым — на лице.

— Они тут богу молились! — вдруг громко пожаловался беспалый беспризорник.

Чекист перевёл взгляд на Зиновия.

— Зиновий, пёс волосатый, надумал отречься?

— От Антихриста, — сказал, как плюнул, батюшка.

— Ну, жди, пока мы твою паству доедим, — согласился чекист.

— Я ещё посмеюся вашей погибели, — вдруг ответил батюшка Зиновий громко и уверенно.

Чекисту, впрочем, не было интереса продолжать разговор — достав бумагу из кармана и расправив её в воздухе, он спросил:

— Горя… И! Нов… Артём!.. который тут?

* * *

Батюшка Зиновий полз за Артёмом вслед, пока его вели:

— Прости меня, сыночка мой! Прости!

Артём оглянулся растерянно: о чём это он? Чего хочет?

Всё разом перестало быть забавным.

Мир приостановился, сознание обратилось в холодец, сердце с бешеной силой погнало кровь в голову, свежие ссадины закровоточили ещё жарче и обильней. Спина покрылась холодным потом. Ещё пот немедленно обнаружился меж пальцев ног и рук, под подбородком, в паху — Артёма словно извлекли из ледяного подвала — к столу.

«А если простить? — ещё раз оглянулся Артём на отца Зиновия. — Что-то изменится?.. Меня не дали убить здесь, чтобы что?.. застрелить — там?»

Со скрежетом закрыли дверь за спиною, в лицо пахнуло свежим ветром с моря, еловым запахом, вскопанной землей, чего-то недоставало в мире… но это отсутствие не означало погибели… и напротив, напротив — таило в себе невиданную, нежданную, снизошедшую надежду.

Артём поискал глазами — что изменилось, что?

Надо было срочно, пока не поздно, найти, что изменилось.

Света было очень много — он давно не видел дня, но при чём тут свет.

Секирная гора стояла на месте, небо двигалось над лесами и озёрами, чёрный пёс вертелся у конуры, то и дело взбадривая позвя… — Артём выдохнул — …кивающую цепь.

— А колокольчик? — тихо спросил он. — Где мой колокольчик?

Чекист оглянулся на него и толкнул шагавшего рядом красноармейца:

— Ты смотри, какая цаца! Подай ему выход с музыкой!

Они захохотали весело, как собачья стая. Нестерпимо воняло сивухой и табаком.

Артёму указали на телегу и, равнодушные к его последующей судьбе, сразу обрадовали:

— В монастырь поедешь, закончилась твоя командировочка, извини, не доглядели. Документы у сопровождающего.

У Артёма не было сил рассмеяться — менее минуты назад он дал бы отрубить себе руку и согласился бы на вечное позорное рабство у любого хозяина за одно право жить, — а сейчас, едва дождавшись, когда смышлёная, сразу всё, раньше человека со всем его нелепым рассудком, понявшая кровь сползёт из головы вниз по височным жилам и сонным артериям, он уже осознавал только холод.

Холодно, холодно, холодно — дрожало и дребезжало его тело, ветер дул со всех сторон, в носках и подштанниках было совсем неприветливо, стремительно натёкший пот застывал, уже понемногу подсыхающая на роже кровь не грела.

Он с трудом — рёбра скрипели, колено не сгибалось — уселся, собрал охапку сена, настеленного на телегу, прижал её к себе: может, оно спасёт?

Нет.

— Эй, — позвал он красноармейца; голос был чужой, челюсти — тугие, еле двигающиеся. — Погреться бы…

— А вертайся в церкву, там тепло, — оскалил кривые зубы красноармеец и долго смотрел на Артёма, с наслаждением дожидаясь ответа, — он давно уверил себя в своей силе и праве считать лагерников за тупой скот, который и ответить находчиво не сможет.

В случае с Артёмом так оно и было.

Явился сопровождающий — детина, щетина.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram