Обитель читать онлайн

— Тут у нас амбулатория, — степенно показывал Крапин; Афанасьев не переставал удивляться, что Крапину, кажется, втайне даже нравилось.

Амбулатория представляла собой одну комнату. В комнате имелся шкаф, полный заграничных лекарств и всяких склянок, стол для записей, над которым висела картонка с изображением лисы в анатомическом разрезе, посреди комнаты стояла мягкая, широкая лавка, уснащённая ремнями, для осмотра лисиц.

…Галя приезжала на остров лишь однажды, две недели назад. На той же лодке, что её привезла, Крапин, наскоро побрившись, отправился докладывать в монастырь о своих достижениях, Галя поговорила с его заместителем по всякой бумажной работе и, пока работники питомника сели обедать, пошла с Артёмом на осмотр лисьих квартир.

На этой лавке они и сцепились друг с другом, как одуревшие. Впрочем, Артём знал, конечно, что медицинская комната была единственной, что закрывалась изнутри.

Посреди их встречи в окно постучали…

…Оборвав дыхание, Галя расширенными глазами смотрела на Артёма, он чувствовал её бешеные ногти в спине…

…Оказалось, чайка прилетела и требует хлеба — это была обычная их соловецкая привычка: тук да тук, угощайте.

Но смешно было только потом, поначалу — совсем нет.

Артём до сих пор смотрел на лавку эту с томлением и тихой тоской.

— Микроскоп даже… Рейхерта есть, — продолжал Крапин. — Умеешь пользоваться? — спросил он, не глядя на Афанасьева.

— Рейхертом нет, но… — поспешно, хотя и тут несколько валяя рыжего дурака, отвечал Афанасьев.

— И не надо, — оборвал его Крапин, — будешь пользоваться этой штукой, — он развернулся и направил в лоб Афанасьеву натуральный пугач.

Афанасьев скосился на Артёма: что, мол, такое? Артём пожал плечами: и такие здесь шутят шутки.

— Сдаюсь, — сказал Афанасьев, но руки вверх не поднял.

— Глисты у всех лис, — пояснил Крапин. — От глистов помогают американские облатки. Только лиса не знает, что ей нужно их глотать, поэтому приходится использовать этот инструмент.

Крапин повернул пугач в сторону и выстрелил в картинку с лисой. Отскочив от стены, на стол упала белая облатка.

— Главное, приспособиться к этой работе, — объяснял Крапин, по-прежнему не глядя на Афанасьева. — Бывший наш напарник был опытным домушником, поэтому ходил с пугачом по лисьим квартирам. Стучался и на вопрос «Кто там?» стрелял в рот появившейся хозяйке. Но Глаше такое обращение надоело, и она его укусила… А меня тоже третьего дня покусали, — поведал Крапин, обращаясь исключительно к Артёму. — Везли на самолёте из Кеми трёх молодых лисиц… Тряска, бензин — видно, одна очумела совсем. Стал выгонять их, уже на острове, — она меня хвать за руку. Боялся, загноится, — но вроде ничего, — Крапин засучил рукав и показал сухо подживающие следы лисьих челюстей. — Так что ты продумай, как тебе половчей выполнять свою работу, — сказал Крапин, наконец повернувшись к Афанасьеву и передавая ему пугач.



— Можно рыбу бросать лисе, она рот раскроет, и тогда ей в пасть: бах! — предложил Афанасьев крайне серьёзно.

— Можно, — не менее серьёзно отвечал Крапин. — Но за одну потерянную облатку работник получает дрыном по хребту, я дрын с острова привёз, не забыл… А за вторую — уезжает на обозначенную ранее Секирку, сидеть на жерди и запоздало раскаиваться.

Афанасьев наскоро сложил понимающую физиономию, подогнав одну бровь ко второй уголком и огорчительно поджав свои всегда розовые, будто чуть вспухшие, далёким девкам на радость, губы.

— Тут у нас зубной кабинет, — толкнул следующую дверь Крапин. Афанасьев присвистнул: — Только лисам лечат не плохие зубы, а хорошие — самые острые резцы…

В отдельной, крытой сарайке располагалась ещё и фотография: специально для лис. Фотографировал сам Крапин: у бывшего милиционера обнаружилось множество полезных навыков.

— Щёлкните меня, гражданин начальник, — запросился Афанасьев, зачем-то подтягивая свои новые хлопчатобумажные штаны. — Не помню, когда последний раз фотографировался.

— У нас после того, как фотографируют, — снимают шкуру, — без улыбки ответил Крапин, сворачивая новую самокруточку.

Возле фотографии лиса играла с местным молодым псом, родившимся в тюрьме, о чём он вряд ли догадывался.

Собака наскакивала и вроде бы брала силой и задором, но всякий раз лиса бесшумно выворачивалась. Красивый хвост свой при этом она держала палкой, чтоб не запачкать: кокетка, да и только.

— Пёс радуется, что он сильней, — сказал Крапин. — Пёс — дурак. Он только думает, что может укусить. А она от природы — убийца. И если что не так — сразу же убьёт.

Артём незаметно всё поглаживал большой палец о средний и указательный, словно пытаясь вспомнить то ощущение, когда он, пальцами вцепившись в лавку… смотрел на Галю и дышал.

* * *

Ночью лиса ходила по крыше.

Дом несколько дней как топили. Потрескивало не только в старой печи, но и стены отзывались — кряхтя, и потолки — удивлённо, и полы — с укоризною.

Ночи вернулись тёмные, словно прокопчённые и промёрзшие до самой сердцевины за то время, пока их всё лето держали взаперти.

Пахла ночь то лисьим, то селёдочным хвостом, и, если приходилось выйти во двор по нужде, — сырой, отдающий смрадом ветер толкал в затылок.

Появились звёзды — всё лето их не видел, веснушчатые, как рука владычки, но и они тоже будто отдавали селёдкой.

С улицы неизменно хотелось в избу, в тепло; жаль, чая совсем не было, и ягод тоже — а то как чайку хорошо, когда звёзды в окне и мутный, пересоленный ветер, подвывая, носится туда-сюда, словно потерял свой ошейник.

Афанасьева заселили в одну комнату с Артёмом, и они заняли общую, на полу застеленную, лежанку.

— …Возле Йодпрома, — рассказывал Афанасьев, которому не спалось, — поймали, не поверишь, Тёма, дедка одного. Оказалось — монах, жил в какой-то норе, питался корешками и ягодками… Может, и прикармливал кто — но сам он сказал, что жил молитвой.

Артём, который уже готовился спать, открыл глаза и увидел в свете уличного фонаря растрекавшийся, давно не белённый потолок.

— Говорят, дед и не знал про то, что теперь тут лагерь, и семь лет к людям не выходил, — тихо засмеялся Афанасьев. — Его подержали три дня в ИСО, ничего не добились и отправили в Кемь: иди работай, дедушка, антихрист пришёл, от него в лесу не спрячешься… Так он, неведомо как, опять вернулся на остров с целью залезть в нору поглубже и больше уже не вылезать… Но тут его уже быстро поймали и определили на этот раз в четырнадцатую роту.

Рассказ свой Афанасьев вёл, опираясь рыжей башкой на руку, но рука затекла, и он повалился на спину.

— И что? — спросил Артём, повременив.

— Дед? — беззаботно отозвался Афанасьев. — Доходит уже. В норе оказалось проще выжить, чем в четырнадцатой роте.

«А я знаю этого отшельника», — подумал Артём, но ничего не сказал.

Вместо этого спросил:

— А твои друзья как? Не передохли?

Афанасьев притих, раздумывая.

— Какие друзья? — спросил так, вроде бы и не догадавшись.

— Да блатные, — ответил Артём; он втайне мечтал, чтоб однажды набежала одичавшая резвая волна и всех его неприятелей разом унесла в море.

Афанасьев вздохнул.

— Нет, Тёма, они мне не друзья. У вора вообще не может быть друзей. Может, ты думаешь, что блатной — это привычка брать чужое, подлый характер и гнусные повадки? И ещё речь — ну да. Слышал, как они разговаривают? — Артём слышал, но забыл; Афанасьев с ходу напомнил, чуть, в меру, подгнусавливая: — «Из-за стирок влип: прогромал стирочнику цельную скрипуху барахла. Но тут грубая гаца подошла, фраера хай подняли. Чуть не ступил на мокрое!» Я, Тёма, все эти слова знаю, и повадки их запомнить смогу, и характер себе испортить, и заиметь привычку брать чужое и не раскаиваться о том. Но, Тёма, перекрасить свою фраерскую масть я не смогу всё равно! Вор — это другое, чем мы с тобой, растение! У него на месте души — дуля, и эта дуля ухмыляется и показывает грязный язык. Вором нельзя стать на время, поиграть в него тоже нельзя, вор — это навсегда. Они воры не потому, что ведут себя, как воры, а потому, что больше никак себя вести не умеют… Я для них в самом лучшем случае — порчак. Знаешь такое слово, Тёма? Порчак — это и не фраер, и не вор, а так, подделка. От фраера ушёл, вором не стал — такого колобка съедают первым… Лучше уж фраером оставаться и не строить из себя.

Афанасьев, видимо, что-то вспомнил важное и занимательное, отчего привстал на локте.

— Тебя, Тёма, знаешь как назвали они однажды? Я слышал случайно! «Битый фраер!» Вот как! Битый фраер, Тёма — это хорошо, это почти уважение. Они и тебя зарежут, причём с большей охотой, чем обычного фраера, — но в твоём случае им уже будет чем похвастаться… Заслужил, Тёма, точно тебе говорю. Я сам, брат, — тут Афанасьев понизил голос, — не ожидал, что ты так долго проживёшь… Хорошая у тебя звезда. За пазухой её носишь, наверное?

Артём, сам не понимая своего движения, положил руку на грудь, будто под рубахой у него действительно что-то было.

По крыше опять прошла лиса, словно выискивая лаз в тёплые комнаты, к запахам съестного.

Афанасьев посмотрел наверх и спросил:

— Ты, поди, и смерти не боишься? Думаешь, и нет её?

В полутьме Артём заметил, что его товарищ даже кивнул головой вверх, словно это не лиса, а самая смерть там и бродила.

— А что, есть? — спросил Артём.

Он-то наверняка знал, что лиса.

Рыжий поэт снова упал на спину, но вытянул обе руки перед собой, растопырил пальцы и стал их рассматривать.

— Мне тут Кабир-шах… или Курез-шах?.. кто-то из них рассказал, что смерть — путешествие. Самое любопытное в жизни. Настолько любопытное — что только сиди и радуйся, как перед спектаклем… — Уронив руки, Афанасьев помолчал, собираясь с мыслями; выдохнул и сказал: — Ждёшь его, ждёшь, этого путешествия, высунул голову за кулисы, а тебе щ-щёлк! — и голову ножницами отрезали — огромными такими, ржавыми. Башка упала, вот тебе и всё путешествие. Только из безголового тела разная жижа льёт напоследок, и спереди, и сзади.

Неожиданно Афанасьев начал чесать щёку — частым собачьим движеньем, разве что искры не летели из-под когтей от такого хруста.

Артём посмотрел на это как на привычный афанасьевский финт; собственно, так оно и было.

Что до слов, сказанных Афанасьевым, — Артём вроде бы понимал их смысл, но оценить мог только красоту слога, потому что — его товарищ был прав — никаких ножниц он не чувствовал и представить их перещёлк под собственным подбородком так и не научился, хотя возможности для этого в последнее время ему были предоставлены не раз. Должно быть, знать о своей смерти — не самая важная наука на земле.

— …В общем, такие путешествия не в моём вкусе, — досказал Афанасьев, начесавшись. — У меня есть другое предложение из области географии. Готов меня слушать, Тёма?

— Говори, Афанас, — сказал Артём; хотя откуда-то знал заранее, что сейчас сказанное ему окажется ненужным и лишним.

Афанасьев, перевалившись на грудь, встал и, скрипя половицами, подошёл к окошку — долго вглядывался, даже рамы потрогал.

Потом вернулся назад и постоял у дверей, прислушиваясь.

— Здесь точно никого нет? — спросил он.

— Разве что лиса, — сказал Артём.

— А этот ваш… лисофон — сюда не мог Крапин провести?

— Всё, что ты сейчас скажешь, сразу идёт радиограммой в информационный отдел, — ответил Артём. — Утром по соловецкому радио перескажут вкратце.

Афанасьев ещё покружил с минуту, в полутьме натыкаясь то на стул, то на собственные ботинки, которые по лагерной привычке принёс в комнату, а не оставил, как его товарищ, у порога.

Потом наконец уселся рядом с Артёмом и задыхающимся то ли от восторга, то ли от волнения голосом поведал примерно следующее.

Бурцев уже месяц как назначен старостой Соловецкого лагеря.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram