Обитель читать онлайн

Горшков сел на лавку, ровно напротив Артёма, поначалу не узнав его в полутьме.

— Принял отчёт? — спросил Артём.

Он так хорошо поспал, что на него напал весёлый стих.

А может, он просто наконец рехнулся.

— Что? — спросил Горшков, вглядываясь.

Ещё один заключённый внимательно смотрел на Артёма, — а это уже был Ткачук; тоже неожиданно.

— Закрой пасть, шакал, — велел Горшков.

— Гав, гав, — ответил ему Артём, улыбаясь, и направился к параше.

Ничего ещё не поняв, он уже о многом догадывался.

Казематная охрана между тем так и стояла на входе, спутав списки и никак не понимая, кого им нужно забрать отсюда.

— А, вот… чёртова фамилия. Горя… Горя?

— Горяинов! — подсказал Артём, с журчанием делая своё дело.

— Обоссался уже, — посетовал тюремщик, нетерпеливо звякая ключами.

По полу, наискосок, никого не боясь, пробежала крыса и не очень ловко вползла в стенную щель, хвост торчал так долго, словно она дразнилась.

Артём уже выходил, с трудом заправляя свои ватные штаны, а хвост так и не исчез.

На улице был день. Только неясно — тот же или уже следующий день.

Лагерники ретиво мели двор. Во дворе никто не курил и не галдел.

Навстречу из ИСО вышла Мари, увидела Артёма и несказанно обрадовалась, потом наконец догадалась, что его ведут под конвоем, и в той же мере удивилась.

— Куда его? — спросил дежурный.

— А я знаю? — сказал конвойный — по виду будто собирающийся сбежать при первой же возможности.

— Веди в секретариат, там разберутся, — сказал дежурный помощнику.

В ИСО тоже было непривычно тихо и пусто — то ли вообще никого не осталось в кабинетах, то ли все запечатали рты и закрылись.

— Горяинова сюда? — спросил помощник дежурного у секретаря — нервного парня, чуть косого и рано облысевшего: волос у него не было ровно до середины головы, а потом росли очень густо и высоко. От этого секретарь имел вид одновременно и учёный, и придурковатый.

Артёму он был незнаком. Что-то в лице секретаря было такое, что говорило о его недавнем приезде на Соловки. Здесь все были обветренней, взрослее. В глазах у всех здесь отражалось что-то соловецкое, особое.

— Пусть в коридоре… — сказал секретарь; видимо, полные фразы произносить ему было не по должности.

Артёма посадили на лавку в коридоре, помощник дежурного ушёл. Дверь в секретариат оставили открытой, и Артём мог видеть секретаря, а секретарь его.

Этажом выше кто-то пробежал. Этажом ниже зазвенел телефон, но голос человека, взявшего трубку, был не слышен.

Никто не охранял Артёма — он мог, например, пройтись туда и сюда. Ему так казалось. Но он сидел.

Секретаря вызвали в соседний кабинет, и он ушёл. На столе его остался стакан чая. Чай дымился.

Минут через десять раздались шаги — это шла женщина, и Артём эту женщину знал.

Это была Галя. Она была одна.

Артём встал и смотрел в её сторону. Выражение её глаз могло многое объяснить. Он всматривался, но ничего не понял, пока она не подошла.



Остановившись возле Артёма, еле слышно, почти одними губами, она очень быстро сказала:

— Наш побег вообще скрыли. В тот же день, как мы ушли, прибыла московская проверка, много арестов среди соловецких чекистов. Здесь чёрт знает что творится, — Галя смотрела вперёд, мимо Артёма, и только время от времени на миг переводила на него взгляд. — Ни в чём не сознавайся. Кивай на меня, где не знаешь, что сказать. Скажи, что работал на Эйхманиса и по его приказу перешёл работать ко мне. Скажи, что изучали географию и фауну, я вела записи, ты ни во что не вникал. Скажи, что уплыли всего на пятнадцать вёрст. Потом барахлил мотор, потеряли время. Потом обнаружили шпионов и доставили их сюда.

В глубине секретариата открылась дверь, раздался могучий мужской голос.

Галя спокойно пошла дальше.

Артём смотрел ей вслед. Она чувствовала это и дважды, не оглядываясь, жёстко сжала в кулак и разжала руку.

Это могло значить что угодно. Артём прочитал жест как: держись.

Секретарь вернулся и забрал чай. Наверное, он приготовил его не себе.

Артём почувствовал, что у него бьётся сердце. Так бывало в гимназии перед экзаменом.

«Странно, — думал он, — видимо, чувство страха не может быть больше, чем человеческое существо, если экзамен — это немногим более страшно, чем возможный расстрел. Те же самые мысли, те же самые жесты, та же самая тупость во всём теле…»

В дальнем кабинете обладатель мощного голоса начал диктовать. Застучала машинка.

Некоторое время Артём прислушивался. Потом встал и подошёл к дверям: ну да, из секретарской дверь вела в другой кабинет, без таблички, и то, что произносили там, звучало достаточно внятно.

— Комиссия предполагала найти в режиме Соловков, первого лагеря СССР, более или менее установившийся правопорядок, — диктовал голос. — Кажущаяся налаженность производства, трудоемкие работы, обширное жилищное строительство, наличие относительно солидных чекистских кадров — всё это как будто бы должно обеспечивать твердый, нормальный трудовой режим… На деле оказалось другое. На основании только добытых в процессе работы данных Комиссия приходит к заключению, что издевательства, избиения и пытки заключенных количественно уже перешли в качество, то есть в систему режима… — человек от души прокашлялся, печатная машинка бережно переждала кашель, — …в качестве метода обследования лагерей Комиссией применялся личный опрос всех арестованных по следственным и дисциплинарным делам и заключенных в общих бараках, — продолжил голос. — Как твердо установленный факт необходимо констатировать общую запуганность заключенных: жалобы на жестокость режима удавалось получить исключительно в отсутствие администрации, давая гарантию, что избиений больше не будет.

Некоторое время была тишина, и Артёму показалось, что он слышит шелест бумаг.

— Объективная картина режима на Лесозаводе такова, — продолжил голос, — прежде всего Комиссией осмотрен карцер. Это дощатый сарайчик площадью в одну квадратную сажень, без печи, с громадными дырами в потолке, с которого обильно течет вода, с одним рядом нар. В этом помещении буквально друг на друге в момент прибытия Комиссии находилось шестнадцать полураздетых человек, большинство из которых пробыло там от семи до десяти суток. Только накануне приезда Комиссии арестованным стали давать кипяток; ранее это считалось излишней роскошью. По поступившим жалобам Комиссией было опрошено восемь человек, туловища и руки которых были покрыты явными даже для неопытного глаза кровоподтеками и ссадинами от избиений. Характерно, что вызванный для освидетельствования избитых лекпом, авторитетно прикладывавший ухо к различным частям тела заключенных, оказался попом, осужденным по 58/10 статьи УК. Он немедленно переведен на общие работы. Мотивы избиений — легкие дисциплинарные проступки, иногда — побеги и попытки к ним. Контингент избивающих — надзиратели, конвоиры, стрелки, десятники, комсостав охраны — в подавляющем большинстве из заключенных.

Артём слушал и смутно осознавал, что его почти ничего не может удивить из сказанного. А то, что за побеги не расстреливают немедленно, а могут посадить в карцер, — это даже успокаивало.

Кто-то поспешно спускался с верхнего этажа, Артём вовремя услышал. Он развернулся и встал у стены возле дверей в секретариат — скромный лагерник, ожидающий вызова.

Мимо прошли двое чекистов, сразу замолчавших при виде Артёма. Оба явно были не местные. Один — кудрявый, носатый, глазастый — так посмотрел на Артёма, что тот прекратил на всякий случай дышать.

Чекисты ушли — Артём тут же вернулся на место.

— Особенными зверствами на острове Революции отличался командир 5-й карантинной роты заключенный Курилко… — слышал Артём, — наиболее изощренные художества: заставлял заключенных совершать акт мочеиспускания друг другу в рот, учредил специальную кабинку для избиений, ставил голыми под снег, принуждал прыгать зимой в залив и прочее. Лишь в несколько более легкой форме проявили себя другие администраторы. Самое жуткое зрелище предстало перед членами Комиссии на командировке при станции Разноволоки. Несмотря на усиленную подготовку к приезду Комиссии — экстренное обмундирование ночью раздетых, вывод заключенных из карцера, уничтожение клопов при помощи пожарной команды и прочее, Комиссии удалось выявить настолько тяжелую картину общего режима, что невольно припомнилось излюбленное выражение знаменитого Курилко: «Здесь власть не советская, а соловецкая».

Артём усмехнулся: и он такое слышал не раз, и он.

— При освидетельствовании избитых обнаружены не только ссадины, рубцы, кровоподтеки, но и значительные опухоли, а у одного и перелом бедра… В карцере нет нар, сквозь крупные щели пробивается снег. Провинившихся держат в нем независимо от погоды от двух до пяти часов в одном белье. Выпускают только тогда, когда застывающие от холода жертвы начинают исступленно вопить. Один из заключенных в «кибитке» за несколько дней до обследования искромсал себе куском стекла живот. Заключенные в общих бараках также в отдельных случаях жалуются на избиения. Культивируется эта система пыток начальником изолятора, осуществляется надзирателями и конвоирами и поощряется начальником командировки, членом ВКП(б).

Артёму отчего-то казалось, что вот-вот речь пойдёт о чём-то, касающемся лично его, и вроде бы угадал, но не совсем.

— …сотрудник ИСО Бурцев систематически избивал не только заключенных, но и сотрудников охраны лагеря; неоднократно верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Бурцев занимался и муштровкой заключенных, избивал их нагайкой, заставляя бегать. Несколько раз устраивал инсценировки расстрелов, в том числе выстраивал якобы для расстрела бывших сотрудников ЧК из третьей роты. Впоследствии был сам расстрелян без суда и следствия несколькими сотрудниками начсостава УСЛОН, в числе которых Горшков и Ткачук.

«…Каков Бурцев…» — с уважением подумал Артём.

— …Сотрудник ИСО Горшков понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключенных. Каждая из склоненных Горшковым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же эти женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Ткачук, а также ряд других сотрудников. По данным делам привлечено и арестовано ещё три человека.

— О, голубчики, сейчас вас зажарят, — вслух сказал Артём.

— Командир двенадцатой рабочей роты Кучерава неоднократно избивал заключённых, восемь из них направлено в лазарет, два смертельных исхода. В пьяном виде отнимал вещи заключённых…

«Так, меня сосчитали или нет?» — размышлял Артём возбуждённо. Происходило что-то из ряда вон выходящее.

— …В четвёртом отделении СЛОН систематически избивали заключенных, часами выдерживали на улице и привязывали к столбу. Никто из обвиняемых до приезда Комиссии не был арестован. Дело предлагаю направить в Коллегию ОГПУ, — сообщил голос и отхлебнул чаю. — Дело надзорсостава командировки Энг-озеро Золотарева и его помощников, систематически истязавших заключенных, в результате чего зарегистрировано было три смертных случая. Все обвиняемые арестованы. Дело предлагаем направить в Коллегию ОГПУ, — ещё глоток чаю и, кажется, закурил. — Дело начальника командировки 63-й километр Парандовского тракта Гашидзе и 18 надзирателей-стрелков, дневальных и десятников: все — заключенные. Обвиняемые под звуки гармонии избивали заключенных валенками с металлическими гирями; загоняли раздетых заключенных под мост в воду, где выдерживали их по нескольку часов. Обвязывали ноги веревками и волокли таким образом на работу. В виде особого наказания заставляли стоять в «параше». Одного заключенного избили до потери сознания и подложили к костру, в результате чего последовала смерть. Сам Гашидзе оборудовал карцер высотой не более одного метра, пол и потолок которого были обиты острыми сучьями; побывавшие в этом карцере в лучшем случае надолго выходили из строя. Отмечено несколько случаев прямого убийства заключенных в лесу. Несколько человек умерли в карцере. Многие, доведенные до исступления, кончали самоубийством или же на глазах у конвоя бросались бежать с криком «стреляйте» и действительно были застрелены надзором. Данное дело неоднократно сознательно откладывалось и лежало месяцами без движения и было скрыто от Комиссии; когда же члены последней узнали о его существовании, то им было заявлено сначала, что дело отправлено в Москву, затем — что оно находится у прокурора, и лишь теперь дело с обвинительным заключением поступило в Комиссию. Многие эпизоды дела явно смазаны, а часть обвиняемых во главе с Гашидзе находилась на свободе. По делу ведется детальное расследование сотрудником ОГПУ.

«А вот такого я не слышал, — признался себе Артём. — Рассказали бы: не очень поверил бы… Гале потом перескажу. Пусть порадуется».

— Дело зам. начальника Секирского изолятора Санникова, ставшего инициатором ряда беззаконных и злоумышленных расстрелов заключённых. На сегодняшний момент установлено тринадцать случаев. По делу ведется детальное расследование сотрудником ОГПУ.

«Не наш ли это… с колокольчиком?.. Вроде Галя его называла…» — мельком подумал Артём; сердце его забилось ещё чаще, ему неожиданно стало душно, он расстегнул куртку.


Вступайте в группу в ВК
Вконтакте
Facebook

Telegram